Ноктюрны (сборник) - Дмитрий Наркисович Мамин-Сибиряк

– Клеопатрой Павловной, – ответила та, стараясь попасть в наивный ребячий тон.

– А меня Борей… папу зовут Петром Николаевичем. А твоего папу?

Клеопатра Павловна слегка заалелась и ответила не вдруг. Ее кольнуло это детское слово: папа.

– Моего папу зовут Николаем Петровичем, – ответила она, взглянув на Марью Александровну с больной улыбкой.

Забравшись на колени, Боря без церемонии принялся играть часовой цепочкой с дорогими брелоками, потом заставил снять брошь с розовой жемчужиной, браслеты, кольца, одним словом – вел себя, как настоящий маленький дикарь. Эта бесцеремонность маленького мужчины волновала и раздражала Клеопатру Павловну. Ей хотелось стиснуть его и долго-долго целовать это розовое личико, пухлую шейку, крошечные ручки, но ей было совестно проявлять свои ласки открыто.

А мужчины продолжали спорить, уснащая речь учеными терминами и последними словами науки. Старик время от времени повторял засевшее у него в мозгу «голос крови», и Марья Александровна готова была его возненавидеть именно за это. Желая выдержать джентльменский тон, спорившие обращались друг к другу с изысканнейшими любезностями: «Беру на себя смелость обратить ваше внимание…», «Позвольте мне не согласиться с вами…», «Простите, если я предложу вам такую комбинацию…» и т. д. Это было тоже противно.

– Если хотите, наследственность – все…

– А как же тогда прогресс?

– Именно в наследственности и заключается прогресс, как в зерне заключается будущее растение… да-с…

Разыгравшийся Боря в это время начал шалить с присущей мальчикам грубостью. Он тянулся обеими ручонками, чтобы схватит шляпу. Клеопатра Павловна отклоняла голову, но мальчик оказался сильным и успел схватить добычу, причем шляпа съехала набок и пострадала прическа. Эта борьба закончилась совершенно неожиданно: когда Клеопатра Павловна схватила буяна за обе руки, он пребольно укусил ее…

– Ах, какой злой!.. – крикнула она.

Марья Александровна бросилась на выручку и страшно сконфузилась. Но Боря вошел в раж и вцепился в Клеопатру Павловну, как волчонок. В моменты таких вспышек его лицо принимало совсем не детское выражение, как было и сейчас.

– Извините, пожалуйста, Клеопатра Павловна, – бормотала она, силой стаскивая Борю с колен. – Это такой… такой негодный мальчишка!..

Клеопатра Павловна тоже была сконфужена и, стараясь улыбаться, быстро ушла к себе в каюту, чтобы поправить прическу. Боря продолжал барахтаться и делал попытку укусить материнскую руку. Марью Александровну поразило больше всего то, что в лице взбесившегося мальчишки было что-то общее с выражением волжского лендлорда, несмотря на громадную разницу лет. Она схватила сына за руку и потащила его из рубки. Мужчины не обратили никакого внимания на эту маленькую сценку и продолжали свой спор, причем Марья Александровна еще раз услышала при выходе ненавистную ей фразу: «голос крови».

II

Пока Марья Александровна устроилась на палубе, где у нее была своя любимая скамеечка, она успела пережить тысячи самых разнообразных, специально-материнских мыслей и чувств. Да, она уже видела своего Борю взрослым мужчиной, в котором, по всей вероятности, повторится его отец. Он будет так же тянуть слова, так же отвратительно спорить и любить на свете только самого себя. Жену он выберет себе такую же безответную, как его мамаша, и будет ее подавлять на каждом шагу своим ничтожным величием. А под старость превратится вот в такого волжского лендлорда, как этот Николай Петрович. Марью Александровну охватило какое-то щемящее и нехорошее чувство, точно она была в чем-то виновата.

«Да, голос крови», – почему-то повторила она про себя, резюмируя беспорядочное течение своих мыслей.

Боря успокоился и смотрел на Волгу усталыми глазами. А она была так красива, эта истинно-русская река, – красива какою-то ленивой красотой, точно бесконечная проголосная песня, которая лилась без конца-края, выкидывая отмели, заливая луга и заслоняя горизонт широкими плесами. Хотелось смотреть на нее без конца, переживая ту русскую тоску, которой тоже нет конца-края. Да, хорошо и немного жутко, и как будто чего-то жаль… Ведь в жизни каждого найдутся и свои мели, и перекаты, и высокие берега, и широкие, весенние разливы… Именно такое настроение переживала Марья Александровна, по целым часам сидя на палубе, а сейчас ей сделалось как-то особенно грустно. Что осталось впереди, если разобрать? Неужели вся жизнь уже исчерпана, и все сводится на отбывание какой-то повинности, день за днем, неделя за неделей?..

– Скучно… – резюмировала она вслух свои мысли. – И Клеопатре Павловне тоже скучно…

Мужчины от скуки хоть играют в карты или напиваются, а в лучшем случае заводят бесконечный русский спор, кончающийся ничем.

Занятая своими мыслями, Марья Александровна совсем не заметила, как показалась вдали та пристань, на которой они должны были выйти. Муж ее разыскал и сухо проговорил, поднимая плечи:

– Вы готовы, Marie?

Он терпеть не мог этих бесконечных дамских сборов, когда десять раз приходится отворять чемоданы, чтобы положить одну за другой забытые вещи. А чего стоит даме одеться, когда шляпа валится набок, крючки расстегиваются, завязки рвутся, шпильки выпадают…

– Сейчас пристань, – проговорил Петр Николаевич, делая усталое лицо.

– Пожалуйста, пусть Боря побудет с тобой, пока я укладываю вещи, – почему-то виноватым голосом ответила Марья Александровна. – Я не заставлю себя ждать…

– Хорошо.

Марья Александровна никак не могла понять мужа, который раздражался из-за всяких пустяков. Это ее сердило до слез, как и сейчас. Она торопливо принялась за работу и быстро ее кончила, так что пароход не успел еще дать свистка. Она вся раскраснелась и должна была напудриться, к чему прибегала только в крайних случаях. В коридорчике, разделявшем каюты, Марья Александровна при выходе встретила Клеопатру Павловну и еще раз извинилась пред ней за своего буяна.

– Разве можно сердиться на детей? – ответила та со своею печальною улыбкой.

– Да, но все-таки неприятно, когда это милое создание начинает кусаться…

Мужья были на палубе и опять спорили, причем волжский лендлорд держал Петра Николаевича за борт пиджака и торопился доказать что-то тревожно поглядывая на быстро приближавшуюся пристань.

– Если я не ошибаюсь, – напрасно старался перебить его Петр Николаевич. – Мне, вообще, кажется…

– Нет, позвольте мне докончить мою мысль… Конечно, я не больше, как человек толпы, и мое мнение, конечно, ни для кого не обязательно, но за всем тем я позволяю себе иметь свое собственное мнение. Mon verre n’est pas grand, mais je bois dans mon verre…[3]

Это словоизвержение было прервано пароходным свистком, и Петр Николаевич наконец освободился от своего мучителя. Его немножко начинала шокировать фамильярная манера почтенного собеседника держать себя, – Петр Николаевич не выносил фамильярности и амикошонства. Приличия, конечно, условная вещь, но приятно иметь дело именно с воспитанным человеком.

Пристань была уже совсем близко. На пароходе поднялась