Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

110

Праздник готовили тайно, но тайны не получилось, и Юлия Семеновна, принимая игру, делала вид, что не понимает, из-за чего суета.

Соседка Тоня лично принимала участие в подготовке пира, но — через Лауру.

— Вы — счастливая! У вас такая мамочка! Я люблю старых большевиков.

— Да, мама у меня замечательная… Не много ли икры? Ей ведь нельзя…

— Икры не бывает много, дорогая Лаура, — назидала Тоня, — не скушают — постоит…

И писала заказ от души, как для себя — одной рыбы шесть сортов.

Лаура звонила невестке:

— Ася, эта баба сдурела! Она думает, что я печатаю деньги!

— Вырезки, вырезки побольше, — бодрила Анна.

— Но она уже набухала на две сотни! Да ей еще подарок! Она уже сообщила, что любит исключительно старых большевиков!

Лаура не стеснялась телефонного аппарата, клала в него, что хотела.

— Иного я и не ждала, — политично сказала Анна, — мы все их очень любим… Пусть пишет все что хочет — пригодится…

— Тогда пришли Таньку с деньгами! Слушай, у нее там прибыл какой-то вишневый джин или бренди. Голландский, кажется… Пять рэ бутылка…

— Бери, бери… Все бери…

— Ну — слушай: икра черная — килограмм…

— Два! — перебила Анна. — И красной — два!

— Иди ты к черту! Приезжай и разбирайся сама!

Анна приехала с деньгами — сняла с книжки: юбилей юбилеем, а поди достань!

Настя привезла сервилат — в золотой бумажке с финским клеймом. Две палки. И еще кольцо какой-то спецколбасы:

— Скушают! А не скушают — на то есть холодильник!

Вообще-то Настя на этот раз расщедрилась — доставила из своих источников кое-что. Лаура посмеивалась:

— Спецпомидоры, спецогурцы, спецсалат… И даже — спецспаржа…

— А ты не выкаблучивайся, а кушай, — учила Настя, — не абы что и — по государственной цене!

— Я догадалась, что не по частной!

— А догадалась — помалкивай! А то сразу в критику…

Настя не любила разговоров вокруг спецснабжения. И, главное дело, знают же не хуже ее что к чему и кушают на здоровье, а гавкают, как голодные собаки! При всей своей бесконечной любви к семейству Ивановых, Настя не уважала ни Лаурочкину, ни Ванькину привычку болтать языком.

Обед назначили на четыре часа в понедельник двадцать первого, и юл я.

Юлия Семеновна награждена была орденом «Знак Почета» к своему семидесятипятилетию ровно месяц назад. Должно быть, в канцеляриях перепутали июль с июнем. Юлия Семеновна была весьма огорчена. Она отметила, что Ленин всегда боролся с бюрократизмом, не то, что его преемники, которым все равно — что июнь, что июль.

Но родилась она действительно в июне и как раз двадцать первого числа. Этому дню обязана она была своим именем, потому что в день сей православная церковь отмечает память мученика Иулиана Тарсийского, и преподобного Иулиана пресвитера, и диакона Иулиана. А позже Юлия Семеновна сама, не желая пересчитывать дни по новому стилю, передвинула дату свою в спешке, на месяц вперед. Так поступали многие в нетерпеливую пору, когда рвали связь времен, как бы отталкиваясь от прошлого и в стремительном порыве округляя время для ровного счета…

Продолжался очередной Московский международный кинофестиваль.

Извечная страсть служилой Москвы к взрывам бурного времяпрепровождения, к вспышкам торжественного безделья, сокрушительная страсть приобщения ко всему, что не есть дело, к коему приставлен, жажда всего, что хоть на день, на час, на минуту уведет от постылых будней — обуревала в эти дни и все семейство.

Иван возил Юлию Семеновну с Павлом Кординым в кино — в гостиницу «Россия», на дневной сеанс.

Когда они вернулись, все было готово. В прихожей стоял маленький серьезный Николка с цветами:

— Бабушка… Я тебя поздравляю…

Юлия Семеновна бодро, как, может быть, сорок лет назад, присела, чтобы поцеловать внука. Она ощущала необыкновенную легкость, ей казалось, что она целует маленького Ивана или Лауру. Нет, конечно, Ивана — у Лауры были кудряшки с бантом.

Легкость, которую она испытывала, изумляла ее, радовала, ей все время хотелось смеяться, и она искала повода.

— Дети! — смеялась Юлия Семеновна. — Из вас не выйдут конспираторы! Иван глуп со своим дурацким кинофильмом! Он вздумал морочить мне голову, будто я не знала зачем! Павел! Ты — соучастник провалившегося заговора!

Павел Кордин стоял рядом и смотрел на нее, как смотрел всю жизнь — изумляясь. Всякий раз, видя, как он на нее смотрит, все испытывали смущение, как будто были виноваты в том, что оба они — старики, что жизнь их прошла, что любовь оказалась длиннее жизни. Но Павел Кордин и Юлия Семеновна не чувствовали их виноватого смущения.

Николка смотрел на бабушку и дядю Павла внимательно, проникновенно, будто исследовал какую-то тайну. Бабушка была очень красивой в черном платье с белым кружевным воротничком, от нее очень хорошо пахло. Она была худенькая, как Таня, только лицо у нее было старым-старым. таким старым, что Николка вздохнул. Дядя Павел, нарядный, в черном костюме, в сером полосатом галстуке, присел перед мальчиком на корточки:

— Ну, молодой Сфинкс, сколько слов ты произнес за последнее тысячелетие?

Николка прислонился к его плечу, но не потому, что засмущался, а потому, что ему было жаль бабушку.

В комнате висела стенная газета, выпущенная Макаровым. Газета называлась «Вперед, на Олоферна!». Макаров поместил карикатуры на все семейство, кроме Юлии Семеновны. Случайная фотография ее — двадцатилетней давности — оклеена была кухонным лавровым листом.

— Откровения Иоанна Егоровича, Апокалипсис! — звонко читала Лаура выкленные из газетных букв заголовки. — Послание святого апостола Павла! Житие преподобной Анастасии! Лауроветланы — самоназвание чукчей! Страсти Анны-великомученицы! Татьяна — русская душой! Николай-негодник!

Юлия Семеновна смеялась звонко, молодо:

— А это что? Консервный нож?

— Меч, которым Юдифь отсекла голову Олоферну, — тихо залучился Макаров.

— Вы, оказывается, хорошо рисуете.

Себя Макаров изобразил самокритично — со слуховым рожком возле огромного волосатого уха. Под ним находилась выклейка из нарезанных газетных букв: «Куда телята еще не гоняли Макарова».

Дверной звонок прорвался через шум. Татьяна легко выбежала в прихожую, открыла дверь. Это был Сергей Суровцев. Он был в парадных золотых погонах и держал в руке большую зачехленную гитару.

Татьяна смутилась.

Военные не существовали для нее. Она росла среди отцовских разговоров, среди московских острословов, и ей казалось, что смысл жизни, который они запросто щелкали, был понятен и ей, потому что заключался в том, что все официальное, официозное и казенное было омерзительно, тупо и безжалостно.

Сергей Суровцев рос