Обоснованная ревность - Андрей Георгиевич Битов

к нему благодарным чувством: “Трогательный мужик Путилин! Что же у него все-таки с ней было?..” Кладбищу не было конца. В кулаке Монахова была зажата бумажка, размером с трамвайный билет, на ней написано “Участок 72”, а они проползали сейчас 34-й. “На половине передохнем”, – решил Монахов. Встали. Монахов оглянулся: теперь и назад кладбище простиралось до горизонта. Оно было видно все насквозь, потому что деревца были посажены лишь в первых рядах могил и еще ничего не способны были заслонить. Да и вряд ли тут что-либо могло прижиться – тут и трава не росла. Они перекурили; теперь и здесь это никому не казалось кощунственным. Монахов перевернул билетик: там было написано “Лаврик”. “Бригадир, как ты думаешь?” – сказал он Путилину. “Пожалуй”, – согласился Путилин. “Вот и кладбище Хованское, – отметил он. – Ховать, значит. (Пут-ит-ин, вспомнил Монахов.) И бригадир – Лаврик…” – “И душу, уготованную в рай, перепутав, отправили в ад, да еще и вместе с провожающими… – добавил Монахов. – Кто святой, кто грешник, кто живой, кто мертвый – какая им разница?” Так пошутив, они тронулись дальше. Ботинки были насквозь. Ноги скользили сначала в ботинке, а потом уже ботинки – по глине… Однокашники вспомнили школу: трение качения и трение скольжения… Путилин казался Монахову очень близким человеком, братом. “Слушай… я давно хотел тебя спросить…” – “Да?” – “Да нет, это я так, пустое…” Путилин, помолчав, согласился: “Пустое”. Они дошли наконец до предела. Кончились кресты, кончилась и гряда свежих холмиков. Впереди, фронтом, зияли пустые могилы. И – рылись. Готовые, полуготовые, только что начатые. Могильщики по двое торчали из могил, кто по шею, кто по пояс, кто по колено – на всех стадиях цикла. Впереди простирался бескрайний пустырь – будущее этого кладбища. В одну сторону он до горизонта был усыпан ржавыми консервными банками с примесью ветоши и бумаг, иногда взлетавших и садившихся, как своего рода птицы. Впрочем, точнее, свалка тянулась не до самого горизонта: по горизонту она была оторочена капустным полем, – но сизо-серый налет дня на всем и сокращенная моросью видимость совершенно почти уравнивали капусту с консервными банками: во всяком случае, впечатление, что банки эти посеяны и произрастали в этом аду, как раз и выводилось из предполагаемого наличия капусты на самом горизонте. Тележки здесь, в конце тропы, столпились в очередь. Перед ними уже трое ждали могилы. “Это надолго”, – согласился Путилин. Дождавшиеся, первые, голосили в последний раз над покойником, то ли от горя, то ли от облегчения. Могильщики трудились как каторжные, их голые тела лоснились. Там и сям на кучах земли валялись свежеопустошенные бутылки. Могильщики были пьяны и работали с таким остервенением, будто собирались уже не уходить отсюда, а тут сгореть, на переднем крае. Особенно один могильщик все отвлекал взгляд Монахова. Юноша, пухлявый и трезвый, еврейский мальчик студенческого вида, он явно не справлялся с бригадным темпом, и его от природы красная, еще детская щека уже синела от явной сердечной недостаточности, в глазах его ныла непроживаемая тоска именно этой минуты, куда глубже национальной, тысячелетней. Что его сюда загнало, при явной его домашности и без тени какого бы то ни было падения? Идея какого и на что заработка?.. Куда?.. Он отставал в производительности и гладкой кожей ощущал презрение бригады, когда через несколько бросков вновь и вновь замирал отдышаться. Лопаты остальных мелькали безостановочно. “Возможно, он не вылезает из могилы, пока они курят и пьют, потому что, к тому же, не курит и не пьет…” – вяло подумал Монахов. На мальчика было больно и неприятно смотреть, но он притягивал взгляд. Здесь стоял последний знак равенства, над этой глиной. Могильщики, мертвые и провожающие, и бухой оркестр, игравший над телом отсыревший гимн, и капуста и банки, и воздух и вода, – все это уже понимало друг друга, не имея никакого отношения к себе. И над всем этим расплющенным, даже вогнутым пространством, как памятник, возвышался человек-люцифер-зверь-красавец-пахан-бог, и он-то и был безусловно ЛАВРИК. Бог смерти Лаврик стоял на двух кучах земли, широко расставив ноги в офицерских сапогах, на недоступной ни для умерших, ни для смертных высоте, чуть подрагивая неподвижным коленом и неподвижной ухмылкой, чуть поглядывая на истово закопавшихся подчиненных и отсыревших, сбившихся, как бараны, подопечных. И впрямь, провожающие в конце пути, казалось, сами собирались сойти в могилы. Лаврик был высок, строен, элегантно, по-урочьи тощ, и он был без рук. Эта идея, что над землекопами властвует безрукий, прямо-таки пронзила мозг Монахова. Это – так! “А водку, интересно, ему подносят ко рту?” На плечи, чтобы скрыть увечье, легко, как-то даже грациозно, как бурка, был накинут ватник. И – лицо! Лицо его было красиво, с правильными калеными тонкими чертами, а из-под легко сдвинутой на лоб кепки насмешливо и безнадежно смотрели поразительной синевы глаза. Так что, поймав их взгляд, Монахов даже на небо посмотрел: неужто прояснело? – небо было необратимо серо. Лаврик знал, что – все, что – конец, и это ни удручало, ни вдохновляло, ни забавляло его. Никогда не случалось Монахову видеть человека с такой печатью. Ни смирение, ни отчаяние, ни истерика, ни поза, ни скорбь – жизнь, прожитая в непрерывной власти и кончающаяся во власти, которую уже никто не свергнет. На нарах или еще где привык он к ней? В глазах его дотлевающего лица жил незамутненный ум, который все видел и все знал, никогда не размышляя. Он оценил внимание Монахова; легко соскочив, скорее слетев, как птица, оказался перед ним. Кивнул на гроб: “Ваш?” – Монахов усвоил и кивнул на впереди стоящих: “Нельзя ли побыстрее?” – “Вы где хотите, чтобы ваша бабушка лежала?” – “Здесь не все ли равно?” – Монахов выразительно обвел взглядом окружившую их мерзость запустения. “Не все равно”, – со знанием сказал царь тьмы. “Тогда где лучше”, – сказал Монахов. Еле заметным движением своих роскошных, девичьих ресниц Лаврик указал на нагрудный карман. Монахов понял. И как только его рука пошла назад, оставив нечто над сердцем Лаврика, – так он, как ангел, пренебрегая гравитацией, взлетел на прямых ногах на те же две кучи – лишь чуть привзмахнул руками ватник – и там стоял со сложенными крыльями. “Быстро! все на эту могилу! могилу бабушке – мигом!” – сказал он негромко и резко, и не было дистанции между приказом и исполнением. Только тот юноша грустно не поспел за приказом… И впрямь не прошло минуты. “Прощайтесь”, – сказал Лаврик. И в этом справедливом и заслужившем себя мире Лаврик показался Монахову более