Тата - Валери Перрен

Она, как всегда, была одна на кухне, пропахшей капустой. Я вошел в квартиру со словами: «Это я…» – хотя у меня всегда были ключи. Я сохранил их даже после смерти моего учителя и его жены. Элия что-то пробормотала на идише, мы несколько секунд смотрели друг на друга, потом я протянул ей мою малышку, лишив выбора. «Знакомьтесь с моей дочкой. Ее зовут Аньес. Сокровище мое, представляю тебе Элию. Она мой друг».

Она не задала ни одного вопроса, хотя знала, что Ханна никогда не была беременна. Пододвинула к себе стул и села, держа Аньес на руках. Дома были только мы трое, Давид отсутствовал. Аньес спала, сжав кулачки, завернутая в белое шерстяное покрывало, как в день крещения. Я дал им время познакомиться и сел за пианино. Сыграл первые ноты концерта № 23 Моцарта.

Через несколько минут я услышал голос, не понял, от соседей или с улицы, потом сообразил – из кухни.

Элия, немая, как тот фаршированный карп, которого она подавала на стол каждую субботу, пела моей дочери. Я спрятался за дверью и наблюдал, как Аньес, широко открыв глазки, внимает незнакомке, которая укачивала ее и была на «ты» с ангелами. «Баркаролла», «Сказки Гофмана», Оффенбах. Меня потряс голос Элии. В ее горле восторженно щебетали птички, а выглядела она как старый адмирал, готовый навсегда сойти на берег. Фантастическая двойственность!

Утром 1 ноября 1972 года, в День мертвых[71], я стал свидетелем воскрешения Элии Левитан, погибшей в Польше.

Я не выдал своего присутствия. Не хотел прерывать их общения. Прятался, в точности как сейчас в комнате Колетт. Я думал о тебе чуть напряженнее, чем обычно. Не знаю, сколько мне отпущено лет и увидимся ли мы когда-нибудь снова. Я ни разу не был рядом с «Кабаре птиц». Даже квартал обхожу стороной. Странно мечтать о нем и бояться встречи с тобой. Что будет, если по несчастью или счастью мы столкнемся на улице? От нашей ночи останется твоя симфония для вечности. Когда я рассказал тебе о моем детстве и ты поняла, что я – брат Колетт, маленькой школьницы, с которой вы были похожи как сестры, которая делилась с тобой едой, ты взяла мое лицо в ладони и шепнула: «Младший брат, которого она так любила…» Твои руки были нежны, как первые лучи весеннего солнца. Я помню, что закрыл глаза, а ты не убирала рук. И тогда я тебя поцеловал. Я никогда никого не целовал первым. Ты стала моим первым шагом. Я поднял веки и увидел твои бездонные глаза. Ты что-то держала в себе, где-то очень глубоко. Я инстинктивно понимал, что наше общение будет мимолетным. Что ты не останешься. Что я потерял тебя прежде, чем встретил.

Кто-то стучится и входит. Я узнаю голос Ханны.

– Ты идешь, Жан?

– Да, сейчас.

– Все работает?

– Да, не беспокойся.

– Что делаешь?

– Ничего. Сейчас иду.

Конец записи.

36

29 ноября 2010

Все мы переживаем примерно одно и то же. Да, случается непредвиденное, бывают разные повороты судьбы, удача и неудача, достаток и бедность, конфликты, разные религии, но, в общем и целом, мы обречены переживать одно и то же. Поддерживать отношения с родителями, братьями, сестрами, друзьями и соседями. В детстве мы читаем книги, рассматриваем иллюстрации, учим стихи, занимаемся историей с географией, зубрим таблицы умножения, спряжение глаголов «иметь» и «быть». Мы учимся плавать, ездить на велосипеде, общаться с людьми, делать выбор, работать, путешествовать, пытаемся выстраивать совместную жизнь с другим человеком, заводить детей, заботиться о стариках, если они однажды начинают в этом нуждаться. Каждый пытается искать равновесие, не расти жадиной, делиться и слушать, помогать, получать удовольствие, иногда признавать себя болваном, часто – наивным, не только смеяться над собой, но и подбадривать, когда нужно. Очень важно уметь танцевать. Я обожаю песню Алена Сушона «Сентиментальная толпа». Забавно, что он сейчас то и дело приходит мне на ум. Стал, можно сказать, моим ориентиром.

Короче говоря, все мы обречены переживать примерно одно и то же – это и делает нас людьми. У всех нас примерно одинаковые планы и мечты. И все-таки есть одна фраза, которую я не предполагала услышать на своем веку: «Аньес, ты единственная живая родственница Судковски, и медперсонал в Калюире хочет получить твое согласие на отключение».

Я ответила: «При двух условиях: мне дадут на него посмотреть и Поль будет меня сопровождать». Туда и обратно в один день. Здорово путешествовать с легавым, особенно в пробках: он пристраивает на крышу мигалку, и все пусть неохотно, но расступаются, а парковаться можно где захочешь.

Я смотрю на мертвого старика, чья грудная клетка все еще вздымается. Мозговая активность отсутствует сорок восемь часов. Я бы не узнала его по фотографии, которую показал мне Луи. Матильда Пенсон сняла на улице прохожего с тележкой. Обвожу взглядом профиль, форму закрытых глаз – никакого сходства с членами моей семьи.

– Вы уверены, что это он?

Врач и медсестра смотрят на меня с подозрением. Я не прикоснулась к пациенту. Отказалась сесть рядом. Этот человек – зловещий чужак, терроризировавший жену и дочь. Он жестоко убил Матильду Пенсон и Виктора Соша.

Тело под простыней подсоединено к немыслимо сложной аппаратуре. Мне ужасно не по себе от вида его кожи восковой желтизны, на которой иглы капельниц оставили синие отметины.

– Печень не справилась с ударной дозой препаратов. Организм отравлен. Началась полиорганная недостаточность.

А внутренние органы женщин, которых он преследовал и мучил, превратились в фарш.

Я переживаю один из худших моментов жизни, он напомнил мне казнь Чаушеску. Второго мертвеца, которого я видела по телевизору. Наказание, из которого не последовало ни радости, ни славы, разве что облегчение, утоленная месть восставшего народа. А что теперь, здесь? Мари и Бланш лежат в земле. Эта смерть опоздала.

От меня ждут согласия, чтобы придать ей официальный статус. Я для него – ничто, он был никем для меня. Я не слушаю врача, который держится со мной так, как будто я хорошо знала лежащего на кровати призрака. Слышу только утверждение о смерти мозга. О том, что это конец. Он больше не слышит, не чувствует, не дышит самостоятельно. Меня спрашивают:

– У вас есть вопросы?

Нет. Ни одного. Разве что: «Он ли это на самом деле?» Поль отвечает вместо меня:

– Мадам Септамбр еще несколько дней назад не знала, что этот