Кухонный бог и его жена - Эми Тан

Джимми Лю должен был ответить: «Давай перейдем через эти горы». А на следующий день он встретит нас с Данру в порту, возле будки, торгующей билетами до острова Чунминдао. Там мы сядем на машину, которая довезет нас до жилища Пинат.

В тот день, вернувшись домой, я уже видела свою жизнь как историю со счастливым концом. Я смотрела на дом и думала, что скоро не буду заключенной в этих стенах, среди всех горестей, запертых здесь.

Я слышала, как мать Вэнь Фу кричит на кухарку, и представляла свою простую и спокойную трапезу без подкатывающего к горлу комка. Увидев, как мой муж выходит из дома, я подумала, что скоро перестану сдирать с себя кожу, чтобы вместе с ней смыть его прикосновения. Видя, как Данру краешком глаза наблюдает за отцом, я думала, что скоро мой сын сможет играть и смеяться, не вздрагивая и не оглядываясь.

А потом я увидела собственного отца, сгорбленного, тихо идущего в кабинет. Мне показалось, что еще никогда я не видела его таким слабым. И тогда я вспомнила. Отец! Если я уйду, Вэнь Фу отдаст его на казнь как предателя!

Я быстро поднялась в свою комнату и принялась спорить с собой. То я думала, что должна позволить отцу отправиться в тюрьму. В конце концов, он сам выбрал свою судьбу, так пусть сам и страдает.

В голову одно за другим приходили оправдания. Это он плохо обращался с мамой! Это он отказывался встречаться со мной, когда я была маленькой. Это он отдал меня замуж за плохого человека, и ему было плевать, что меня ожидает в этом браке. Почему я должна жертвовать своим счастьем ради него? Мы никогда не любили друг друга.

Однако, размышляя в этом духе, я чувствовала себя похожей на Вэнь Фу. И оттого освободила сердце от подобных мыслей и тихо простила себя за них.

Отец стар, разум покинул его. Как я могу отвечать за то, что вытворяет с ним Вэнь Фу?

В итоге я отбросила все оправдания.

Осталась только одна причина для бегства: Джимми Лю.

Я больше не отрицала, что предаю отца, и больше не пыталась обелить себя в собственных глазах. Я знала, что задуманное мной одновременно и правильно, и нет. Я не могла принять одно-единственное решение, когда оно включало в себя сразу два: если я выживу, отец умрет.

Правда ведь, все серьезные решения тяжелы? Ты не просто выбираешь между одним и другим. Решаясь на то, чего хочешь ты, ты всегда делаешь что-то, чего не хочет кто-то другой, и надо быть готовой к последствиям. Ты можешь потом говорить себе, что это не твоя проблема, но это все равно не изменит результата. Возможно, в твоей жизни этой проблемы больше не будет, но она навсегда поселится в твоем сердце. В день, когда я узнала, чего хочу, я плакала как ребенок, который не может объяснить, что случилось.

Всю следующую неделю я провела в мучениях. Мне казалось, что я уже потеряла отца вместе с частичкой собственного сердца. Мне хотелось, чтобы меня утешили, но не хотелось расставаться со своими терзаниями. Однажды, даже не задумываясь над тем, что делаю, я пошла следом за отцом в его кабинет. Не знаю зачем. Возможно, мне хотелось попросить у него прощения.

— Отец, — позвала я его.

Он поднял на меня взгляд, не меняя выражения лица.

Я села напротив него в кресло.

— Отец, — снова сказала я. — Ты знаешь, кто я? На этот раз он на меня не смотрел. Он не сводил взгляда со стены, с той самой древней картины на свитке, которую испортил чашкой с чаем, когда к нему пришли японцы.

На картине была изображена весна, на ветвях распускались розовые цветы, и за озером, тронутым туманом, поднималась горная вершина. Нижнюю часть свитка удерживала в развернутом состоянии черная лаковая трость. Было понятно, что это полотно — часть серии картин, каждая из которых изображала одно из времен года. Но трех уже не было, их продал Вэнь Фу, и о них теперь напоминали только три пятна — словно призраки свитков. А огромное пятно в центре оставшейся картины объясняло, почему она все еще висит на месте. Из-за него казалось, что на озере случилось наводнение.

— Правда странно, — сказала я отцу, — что кому-то могли понадобиться только три времени года? Это как жизнь, которая никогда не найдет своего завершения.

Разумеется, отец не ответил. Я не думала, что он меня понимает, поэтому продолжала говорить:

— Вся моя жизнь — будто картина, которая никому не нужна. У меня всегда одно время года, каждый день полон одних и тех же страданий, и нет никакой надежды на перемены. — Я заплакала. — Вот поэтому я должна найти способ уйти от мужа. Я не жду, что ты меня простишь.

Отец выпрямился. Он смотрел на меня одним грустным глазом и одним сердитым. Я испугалась, заметив это: значит, он все понимал. Он встал, его губы зашевелились, но не было слышно ни единого слова, он всего лишь жевал воздух со звуками «Ах! Ах!». На его лице появилось и застыло ужасное выражение. Он помахал руками перед лицом, как будто слова, застрявшие в его горле, душили его.

Потом отец потянулся вперед дрожащей рукой. Он схватил меня за руку, и я поразилась тому, насколько он силен. Он тянул меня прочь со стула, к картине.

— Я должна уйти, — шептала я ему. — Ты не знаешь, как я настрадалась.

Отец лишь отмахнулся. А потом разжал хватку. Теперь его дрожащие руки сражались с лаковой тростью. Я думала, что он хочет ее вынуть, чтобы ударить меня по голове. Но вместо этого он неожиданно вынул заглушку из трости, и в его раскрытую ладонь скользнули три небольших слитка золота.

Он вложил их в мою руку, прижал сверху своей и посмотрел на меня. Я изо всех сил старалась понять, чего он хочет. До сих пор помню это лицо с двумя выражениями сразу. Одна половинка лица изображала агонию, вторая — облегчение, словно он хотел сказать мне: «Глупая, глупая девочка, наконец-то ты приняла верное решение».

— Я не могу взять слитки сейчас, — тихо произнесла я. — Вэнь Фу их найдет. Я заберу твое золото позже, перед тем как уйти.

Отец коротко кивнул и быстро спрятал слитки обратно.

Я так часто думала о его поступке!