Крутоярск второй - Владимир Васильевич Ханжин

— Ты… ты остаешься?

— Не знаю… Ты иди, мама.

— Но он звонил. Он скоро…

Ира повернулась к матери:

— Иди, иди!

Антонина Леонтьевна метнулась к двери. Но не вышла: взявшись за дверную ручку, застыла на месте. Лицо ее изменилось: сделалось жестким, бледным — будто вырезанное из дерева.

— Так.

Это ее «так» прозвучало, как стук деревянной колотушки.

И все-таки Ира повторила:

— Иди, мама!

Оставшись одна, Ира подошла к зеркалу, вделанному в дверцу платяного шкафа. Какое-то время она была почти спокойна. Вытерла кончиками пальцев уголки глаз, широким движением руки отбросила назад рассыпавшиеся волосы, скользнула привычно требовательным взглядом по обнажившейся красивой линии шеи и по всей своей стройной, тоненькой фигуре. Затем, скинув халатик и открыв шкаф, протянула руку за платьем и только тогда, — взявшись за платье, коснувшись его телом, — пораженная, осмыслила, почувствовала с внезапной полнотой, что с ней случилось, к чему она готовится, чего ждет. Снова вспомнились вдруг те двое. В сладостном испуге сжалось, замерло сердце. Потом застучало — сильнее и сильнее, громче и громче. Все вокруг отодвинулось, отступило, утратило реальность — предметы комнаты, стены, зеркало, отражение в нем. Остался только нарастающий стук сердца да еще мятущиеся, странно невесомые, будто чужие руки: они с лихорадочной поспешностью что-то расчесывали, поправляли, одергивали…

В передней раздался короткий резкий звук. Это был звонок. Сейчас он прозвучал совершенно незнакомо. Он даже не походил на звонок. Просто дернулось что-то, зло, нервно.

Ира ухватилась за край шкафа.

Открывать никто не вышел.

Звонок повторился, и только тогда Ира осознала, что теперь, конечно, никто не откроет, что ей надо самой сделать это.

Добежав до парадного входа, она скинула крючок и, даже не толкнув дверь, побежала назад.

У себя в комнате встала возле самого окна, опершись заложенными назад руками о подоконник. Вся сжавшись, она смотрела вниз, и, когда дверь комнаты отворилась, Ире были сначала видны лишь ноги Виктора.

Собравшись с силами, она выпрямилась.

Боже, какой худой! Копна волос да глаза.

Он пошевелил ртом, глотнул, метнулся по сторонам тоскующим взглядом.

— Я звонил по телефону, предупреждал. Тебе передали?

— Да.

Ей сделалось вдруг страшно, — может быть, она уже опоздала, может быть, он уже не хочет ее видеть?

— Да, мне передали, — повторила она чуть слышно.

— И ты!..

— Как видишь.

За это ничтожно малое мгновение в его глазах сменились испуг, настороженность, недоверие, ненависть.

— Ира!

Она кивнула, жалко улыбнувшись, и тогда из глаз его брызнула такая радость, что Ира, словно обожженная ею, вся содрогнулась. Сделалось горячо сердцу, по лицу побежали холодные струйки слез.

— Ира! Ира!

Он подошел к ней, но, не смея еще коснуться ее, замер совсем близко, так близко, что Ира ощущала его дрожь. Тогда она сама сделала короткое движение к нему.

Может быть, он обнял ее, а может быть, она лишь припала к нему головой и плечами — Ира не отмечала, не помнила… Она вся растворилась в своей радости, утрачивая ощущение веса, ощущение себя самой. Но где-то рядом молчали, прислушивались отец и мать — этого Ира не забывала. Поборов себя, насилу оторвав себя от него, она прошептала:

— Пойдем отсюда… Куда-нибудь.

Дверной замок мягко щелкнул. Но Виктор медлил. Ира подняла на него спрашивающий взгляд и прочла на лице его ту же робость и растерянность, которую уловила, когда они еще проходили по мосту над станцией, и незнакомое, загадочное место это — Крутоярск-второй — как на ладони открылось перед ней. Тогда она не спросила Виктора, что с ним; окидывая взором станцию, депо, поселок и лесистые, крутые горы вокруг, жадно вбирала в себя первые впечатления.

В городе она сама сказала ему:

— Пойдем к тебе. Поедем… Я хочу посмотреть, как ты живешь.

И вот дверь его комнаты. Овинский пропустил Иру вперед. Потянулся было к выключателю, но опустил руку.

— Вот… тут и живу… Очень плохо, да?

Только теперь она поняла его.

Наскоро заправленная казенная койка, одинокий стул посредине комнаты, а в конце комнаты, возле окна, тоже одинокий, голоногий канцелярский столик, застланный поверху изодранной в углах газетой; на столе стакан, бумажный кулечек, очевидно с сахаром, и хлеб — прямо на газете. На стене два гвоздя, с одного свешивается спецовка, с другого — шинель.

Что ж, комната как комната. Голо, конечно, и не прибрано, но какой с тебя спрос, милый ты мой холостяк.

На мгновение перед глазами ее встал дом на набережной — просторный, покойный, но такой далекий сейчас и ненужный.

Она снова окинула взглядом его комнату и улыбнулась: глупый, глупый, как плохо ты еще знаешь свою Ирку.

Оборачиваясь к нему, Ира бессознательно сделала обычное свое движение рукой вверх, к виску, мягко откидывая назад волосы, обнажая шею и не закрытую платьицем частичку плеча — движение, которое Виктор так любил в ней, и когда-то Ира хорошо знала это. Помедлив чуть, она подняла голову; ее лицо, ее глаза открылись ему. «Наконец-то!» — выдохнул он, но Ире казалось, что не он, а она сама прошептала это последнее слово.

Глава четвертая

«Здравствуй, Света!

Здравствуй, мой храбрый альпинист. Еще вчера ты штурмовала высоты науки, а ныне покоряешь горные вершины. Вчера — колба, сегодня — альпеншток. И то и другое подвластно тебе.

Видишь, каким «штилем» я изъясняюсь. Иначе с тобою нельзя: ты у меня личность совершенно исключительная. Вот уж не думала не гадала, что мой ученый химик решит вдруг штурмовать горные кручи.

Твои мама и папа клянут на чем свет стоит этот альпинистский лагерь. Они так надеялись, что увидят и расцелуют тебя еще в июне, как только начнутся каникулы. Рита бы сказала: «Черт, а не ребенок».

Я с удовольствием прочла экзотические названия мест, в которых ты пребываешь. В них слышится бурное течение горных рек, от них веет прохладой вечных снегов. Ну, скажи, что я не поэт!

А я и впрямь стихи слагаю. Вот приедешь, покажу свои опыты. И вообще мне хочется произносить только необыкновенные слова. Не говорить, а декламировать. Ходить, декламировать, размахивать руками. Чувствовать себя Маяковским.

Светка, мне просто не верится. Я здорова. Здорова! Иду по нашей улице Ухтомского — под ногами земля, по сторонам дома, окна, а вверху березы, грачиные гнезда и небо. И я в этом мире как все, как равный, ничего не висит надо мной. Здорова, здорова!

Наши Лошкари прелестны сейчас. Столько зелени. Меня даже не тянет в