Смерть Артемио Круса - Карлос Фуэнтес

Я чувствую, как чьи-то руки берут меня под мышки и удобнее устраивают на мягких подушках. Прохладное полотно — бальзам для моего тела, горящего и зябкого. Открываю глаза и вижу перед собой развернутую газету, скрывающую чье-то лицо. Думаю, что «Вида мехикана»[20]выходит и всегда будет выходить, день заднем, и никакая сила человеческая не помешает этому. Тереса — ах, вот кто читает газету — в тревоге ее сложила.

— Что с вами? Вам плохо?

Жестом успокаиваю дочь, и она снова берется за газету. Да, я доволен, — кажется, придумал забавную штуку. В самом деле. Это было бы здорово — оставить для опубликования в газете посмертную передовую, рассказать всю правду о моем честном соблюдении принципа свободы печати… Ох, от волнения снова резь в животе. Невольно тяну к Тересе руку с просьбой о помощи, но моя дочь с головой погрузилась в чтение. Недавно я видел угасание дня за стеклами окон и слышал жалобный визг жалюзи. А сейчас, в полутьме спальни с тяжелым потолком и дубовыми шкафами, не могу рассмотреть людей там, дальше. Спальня очень велика. Но жена, конечно, здесь. Где — нибудь сидит, выпрямившись и забыв намазать губы, мнет в руках носовой платок и, конечно, не слышит, как я шепчу:

— Сегодня утром я ждал его с радостью. Мы переправимся через реку на лошадях.

Меня слышит только этот чужой человек, которого я раньше никогда не видел, — бритые щеки, черные брови. Он просит меня покаяться и обещает место в раю.

— Что хотели бы вы сказать… в этот трудный час?

И я ему сказал. Тереса, не сдержавшись, прервала меня криком:

— Оставьте его, падре, оставьте! Разве вы не видите, что мы бессильны? Если он желает погубить свою душу и умереть, как жил, черствым, жестоким…

Священник отстраняет ее рукой и приближает губы к моему уху, почти целует меня:

— Им незачем нас слышать.

Мне удается усмехнуться:

— Тогда имейте смелость послать их обеих ко всем чертям.

Он встает с колен под негодующие возгласы женщин и берет их за руки, а Падилья приближается, но они не хотят подпустить его ко мне.

— Нет, лиценциат, мы не можем вам позволить.

— Многолетний обычай, сеньора.

— Вы берете на себя ответственность?..

— Дон Артемио… Я принес запись утреннего разговора…

Я приподнимаюсь. Пытаюсь улыбнуться. Все как обычно. Славный парень этот Падилья.

— Переключатель рядом с бюро.

— Спасибо.

Да, конечно, это мой голос, вчерашний голос — вчерашний или утренний? Не пойму. Я беседую с Понсом, со своим заведующим редакцией… Ах, заскрежетала лента, поправь ее, Падилья, она пошла назад, мой голос стрекочет попугаем… Ага, вот и я:

«— Как обстоит дело, Понс?

— Паршиво, но еще легко исправить.

— Так вот: обрушь на них весь номер, без церемоний. Поддай им жару, крой почем зря.

— Твоя воля, Артемио.

— Ничего, если для публики это не новость.

— Год за годом мозги вправляем…

— Я хочу просмотреть все передовые и первую полосу… Зайди вечером ко мне домой.

— В общем-то все в том же духе, Артемио. Разоблачение красного заговора. Иностранное проникновение, подрывающее устои Мексиканской революции…

— Славной Мексиканской революции!

— …лидеры — прислужники иностранных агентов. Тамброни выдал крепкий материалец, а Бланко разразился на добрую колонку, сравнил их вожака с антихристом. Карикатуры — умрешь!.. А ты как себя чувствуешь?

— Не очень хорошо. Схватывает. Ничего, пройдет. Быть бы нам помоложе, а?

— Да, не говори…

— Скажи мистеру Коркери, пусть войдет».

Я кашляю с магнитной ленты. Слышу скрип двери — открылась и захлопнулась. В животе моем ничто не шелохнется, не бурлит, пусто, тихо… Вижу их. Вошли. Открылась и захлопнулась дверь красного дерева, шаги глохнут в топком ковре. Закрыли окна.

— Откройте окна…

— Нет, нет. Простудишься, и будет хуже…

— Откройте…

«— Are you worried, Mr. Cruz?»[21]