Дворики. С гор потоки - Василий Дмитриевич Ряховский

Накануне праздника Доня собралась ехать в село. Весь день она возилась у печки. Пахло горячими пирогами, пареным мясом. Епиха внес в избу желтую, с коричневыми подпалинами свиную тушу, скоблил ножом неподожженную щетину. Всегда любивший хорошо поесть на разговенье, Дорофей Васильев теперь относился безразлично к одуряющим запахам, его злило только долгое скребыханье ножа по свиной туше.

К сумеркам на вымытый пол набросали соломы, у божницы робко затеплилась зеленая лампадка, мертвя белизну немятой скатерти и свежих полотенец, повешенных на божницу. Ах, как памятны эти все минувшие праздники! Даже не самые праздники, а их преддверия, ибо наступление праздника приносило бестолковщину беспрерывного сиденья за столом, пьяные речи, скандалы и скучные подсчеты убытков дому.

Когда Доня собралась ехать с белыми узелками куличей в село, Дорофей Васильев, угадывая ее желание, миролюбиво сказал:

— Поезжай с Васькой. Ему охотно. А я уж подомоседую. И Епиха пусть ко дворам идет. Небось дома сумлеваются.

Скрывая довольство, Доня для прилику отозвалась:

— А то, может, и ты поедешь? Ведь собирался.

— Соберусь, церкви не миную. Там накажи лучше с кем-нибудь Хритишке, чтоб приехала.

— Накажу.

Доня быстро собралась, и скоро в избе водворилась тонкая зеленая тишина, наполняя сердце сладостью давно пережитых чувств и желаний.

Когда вошел в избу человек, Дорофей Васильев подумал, что это все происходит во сне, человек исчезнет в зеленом свете лампадки, за ним появится еще что-нибудь, давно виденное и лишенное всякого интереса. Но человек хлопнул дверью, помолился в угол и чересчур громко для сновидения сказал:

— Аль дома нет никого?

Дорофей Васильев приподнялся на локте и огляделся: у стола стоял Цыган. И в первый раз он по-настоящему обрадовался этому человеку, ибо знал наверное, что сейчас он пришел не за делами, с ним не надо мудрить и лукавить, беседа будет проста и облегчающа.

— Как же дом оставить пустой? — отозвался он. — Я вот он. Это ты, Миколай?

Цыган подошел к двери, и по-кошачьи сверкнули его вглядывающиеся в полутьму глаза. Дорофей Васильев заметил, что Цыган зарос волосом, похудел и поддевка на нем была обтрепана и худа во многих местах. Цыган усмехнулся и протянул руку:

— Дружку почтенье. Лежишь?

— А ты ходишь?

Рука Цыгана была холодна и корява.

— Лежать легче, чем ходить. Но не лежится, и рад бы.

— Забота?

Цыган отсморкнулся на солому и притопнул левой ногой.

— Смерть!.. Ну, ты что же, вылезешь или мне тут пристроиться?

И, не дожидаясь ответа Дорофея Васильева, Цыган принес табуретку, сел, испытав предварительно крепость сиденья, и начал набивать трубку.

Беседа со старым приятелем получилась мирная. Дорофею Васильеву был приятен даже едкий табачный дым, тянувшийся голубой лентой через плечо Цыгана в простор избы. Цыган жевал твердый мундштук и говорил медленно, видимо с наслаждением облегчая какую-то тяжесть, давившую ему на плечи:

— Наше дело теперь — ау! Переводят богатых людей, а вокруг гольтепы много не насшибаешь. Бывало… Друг ты мой! Сколько я на экономиях сшибал! Ведь там не глядят на рубли. Прибавишь на десять лошадей сотню, тебе скажут спасибо да еще и за комиссию наложат в шапку. Аль по мужикам! Ведь кто нуждался в тебе? Настоящий, навроде тебя, у кого лошадно́ десятками, и одна лучше другой. А теперь распыряли по лошади на двор, а у кого больше, у того, гляди, скоро ни одной не оставят. Мрет хорошая жизнь. Так-то. И твое дело… — Цыган плюнул под сапог и выколотил об ноготь трубку. — Твое дело тоже ложе́ц.

— А неужели так по-ихнему и будет? — Дорофей Васильев с трудом передохнул и задержал выдох. Ему так хотелось, чтоб Цыган его порадовал, ответил бы утвердительно на глубинные желания, оставшиеся в пустой груди. — Неужели всех нас, таких, растрясут в отделку?

Цыган потрепал пальцами свалявшуюся бороду.

— Если вас, то и нас. Неохота смиряться, а правда бьет в глаза, от нее не убежишь. Ты попомни… — Он склонился к изголовью и понизил хриплый голос, от чего стало непонятно — шутит он или говорит серьезно. — Все пустят на ветер. Вдрызг! И никому жизни спокойной не будет. Ведь кто хозяйничает? Кто сроду ничего не имел. А ему и добра чужого не жалко: пусть горит. Знаешь, как старики говаривали: кто чужое не бережет, у того и своего никогда не будет. Эта истина века́ стоит.

Ответ Цыгана затронул последнюю струну в сердце, ту самую, на которой еще держалась жизнь. В груди горячо шевельнулась жалость к самому себе, к труду, к подобным ему хорошим людям, с которыми много знался.

— Тогда помереть блаже.

— Хорошо, кого смерть найдет, — лукаво скривил к плечу кудлатую голову Цыган. — Знамо, блаже. А то и умереть не умрешь, и жить не дадут. Но… — он поднял вверх палец и погрозился на свет лампадки. — Но еще жив бог наш. Найдутся хорошие люди, ты не думай, найдутся. Так тряхнут, что…

Он скрипнул зубами, а Дорофей Васильев подумал, что Цыган начал грызть мундштук.

Последние слова гостя не вызвали в нем сочувствия: охота ли хорошим людям совать голову под обух ради того, чтобы какой-нибудь Ерунов разжился на его костях?

— Нет, так не выйдет. Если дураков не стравить — умным драться не резон.

Это было последнее, что он сказал Цыгану. Тот еще долго плел, перебирая разные слухи, ходившие по селам, длинно говорил о себе, об отобранных лошадях, о выплаченной контрибуции. Потом встал и молча простился. Подавая ему руку, Дорофей Васильев помыкнулся было спросить, куда же его понесет в такую темень, но не повернулся язык. А Цыган, словно угадав его мысли, зябко поежился плечами и туже нахлобучил на уши картуз.

— Домой пойду. Не привыкать ночью блудить. Охо-хо-хо! Ну, прощевай, старшина. Помрешь ты скоро. Если что… не помни зла. Мало ли что на веку бывает.

Когда за ним захлопнулась дверь, Дорофей Васильев, вспомнив давнюю свою примету: этот гость в избу — несчастье на порог, — спокойно подумал о том, что Цыгана он видел в последний раз.

На пасхальной неделе приехали Турка с Хритишкой. Дорофей Васильев забыл о выраженном желании видеть дочь и потому встретил ее неласково. Хритишка была по-прежнему вертлява, не стесняясь больного, говорила звонко о пустяках, и ему хотелось ее прогнать из избы. «Нарожал чертей, перед смертью и поговорить добром не с кем».

Пока Доня собирала гостям на стол, Турка сидел у постели тестя, — все такой же черный, страшно сверкал белками глаз и сосал