Археологи - Вячеслав Викторович Ставецкий

– Володя, я давно хотел спросить вас: вы верите в любовь?

– Разве ты влюблен?

– Немного.

– С точки зрения буддизма любая привязанность – обольщение сансары, но да, я верю в любовь. И сам ее обольщением не считаю. Иногда, нарушая заповедь ради какой-то другой, более высокой идеи, мы как раз приближаемся к соблюдению заповеди. Любовь именно по этой части.

– Я вам верю, Володя. Я хочу, чтобы вы были моим духовным наставником. Вы готовы быть моим духовным наставником?

– Эге, да ты, кажется, не немного влюблен.

– Чуть больше, чем немного.

– А по-моему, сильнее некуда.

– И что, теперь сансара меня затянет?

– Да и плюнь ты на эту сансару. Будешь слишком ее бояться, тогда уж точно затянет. Люби себе, Гера, без страха. Сработают ли там еще эти кармические законы – бог весть, а так, любовью, может быть, и спасешься.

– Ого! – Герман весело посмотрел на него. – Мне только кажется, или здесь, на свежем воздухе, вы становитесь скептиком?

– Я просто не догматик. Догматикам точно просветления не видать. Да я, может быть, и сам влюблен.

Герман понял, что он имеет в виду свою таинственную зазнобу, которая ждала его в пригороде Турска, Петровском, куда Володя переехал несколько лет назад. Герман раза два мельком видел ее на экране володиного мобильника. Девушка действительно имела таинственный вид: бритая наголо, большеглазая, очень тонкая, с хрупким, нескладным телом подростка, она обладала явными признаками дематериализации. На шее у девушки была видна татуировка в форме не то звезды, не то цветка, с какими-то восточными письменами внутри – вероятно, что-то буддийское. Сейчас представился удобный случай расспросить о ней, но Герман был настроен на более серьезный лад.

Дождь между тем продолжал шелестеть с прежней равномерностью. Даже удивительно было, откуда в природе взялось такое постоянство. Всё вокруг – и щербатые доски забора, и кирпичная кладка под ногами, и земля, и самый воздух – отсырело настолько, что одна мысль о прикосновении к чему бы то ни было вызывала легкий озноб.

– Володя, помните, вы рассказывали мне про Бесконечное Путешествие?

– Конечно.

– Так вот, какое оно, ваше Бесконечное Путешествие? Меня эта идея очень взволновала тогда.

– В нем есть надежда, – сказал Володя, подумав. – Надежда на встречу с теми, кто был нам когда-то дорог. Ведь вот, всех нас раскидало по разным мирам – кто-то заслужил лучшей участи, кто-то худшей. Между нами миллионы световых лет – ну там, духовных каких-нибудь, кармических световых лет, – но у тебя есть надежда, что рано или поздно ты встретишь всех, кого потерял. Это, к слову, тоже о привязанностях – всё-таки я без них просветления не мыслю. А еще надежда на то, что движение никогда не закончится. И что самое главное – и самое таинственное – еще ожидает тебя впереди.

– Володя, знаете, а ведь у меня тоже есть своя идея. Вроде вашего Путешествия, только земная.

– Интересно. Расскажи.

– Великий поход. Если в двух словах, это идея пешего кругосветного путешествия. Непременно пешего, чтобы не бегло, не урывками посмотреть мир, как это обычно делается, когда смотрят только главные города, а охватить его весь, понимаете? Взглядом и сердцем. Шаг за шагом – пропустить его через себя. Потому что только такое путешествие будет настоящим. Полностью кругосветным оно, конечно, не получится – пока цель в том, чтобы дойти до мыса Фроуард, это крайняя материковая точка Южной Америки. Но, может быть, не останавливаться и там, а переправиться куда-нибудь в Африку и продолжать поход – дальше и дальше, до бесконечности. Тут еще мысль в том, чтобы создать свою собственную империю, но империю, состоящую из одной-единственной палатки, и вот так, шаг за шагом, присваивать себе мир…

– Ого, сколько у тебя всего, – не без иронии заметил Володя. – Но мне нравится, продолжай.

– Ну, в этом пункте я еще не уверен, – смутился Герман. – Можно и без империи… Но главное даже не в этом. Главное в том… чтобы ни к кому не присоединяться. Не знаю, смогу ли я объяснить. Ну вот представьте: грянет в мире какая-нибудь большая война, не знаю… между красными и белыми, например, или между сказочной Англо-Саксонией и Тридевятым царством. И вот, обе стороны захотят поставить меня под ружье – но не в том опасность, что они силой меня заставят, а что я сам захочу пойти. Ведь они соблазнят меня не деньгами, не почестями, не звездочками на погонах. Они предложат мне совершить что-нибудь великое – мировую гармонию пошатнуть или столицу какую-нибудь взять, на худой конец. Словом, что-нибудь такое, что люди всегда мечтали совершить. Они и сейчас мечтают, просто не признаётся никто. И я, может быть, больше всех… Но и красные, и белые – химера, это уж сполна история доказала. И Англо-Саксония – химера, и Тридевятое царство тоже. А главное – кровь, океаны крови… Следовательно, единственный способ не дать поставить себя под ружье – уйти, дезертировать еще до того, как война начнется. Но не просто уйти, то есть не сбежать – это было бы слишком похоже на трусость, а с какой-нибудь важной целью впереди. Так я и великое совершу, и крови ничьей не пролью. Вы, наверно, усмехнетесь и скажете: да ведь, может быть, еще и не будет никакой войны. Что ж, может быть, и не будет… Но только мне кажется, она уже давно началась, просто неявно пока – полыхает где-нибудь на окраинах, а мы и не замечаем. Впрочем, я, наверно, путано объяснил, и не ясно, при чем тут кругосветный поход…

– Нет, кажется, я тебя понимаю, – Володя помолчал, всматриваясь в заречные дали с какой-то своей, невысказанной мыслью. – Давно, во Франции, я знал одного человека… Он был профессор-славист, потомок русских эмигрантов первой волны, пожилой, лет семидесяти, сухой и строгий – такой себе старый аристократ. И таких же старых, патриархальных взглядов – уходящий, задумывающийся тип. Так вот, он считал, что борьба за этот мир проиграна еще в девятнадцатом веке, и единственное, что может сделать добро – это постараться спасти хотя бы самое себя. Я с ним не согласился тогда, не вполне соглашаюсь и с тобой. Но мне сдается, есть что-то общее между тем, что говорил он, и твоим Великим походом.

Володя осторожно встряхнул зонт над головой – там, где ткань порвалась и съежилась на спицах,