Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

Баранов засмеялся с облегчением, будто гора с плеч, сказал восхищенно:

— Человек был! Значит, помнил меня?

Лановой кивнул:

— В сорок пятом, перед победой спрашивает (опять с акцентом): «Как здоровье вашего друга Баранова?»

— На «вы» спросил или на «ты»? — уточнил Баранов.

— В том-то и дело, что на «вы»! Я говорю — давно не видел, товарищ Сталин! «Скоро увидите», — говорит. А сам смотрит в глаза. Думаю — отведу глаза — пропал. Посмотрел, усмехнулся в усы: «Недолго осталось, победа не за горами». Вот поди разбери: то ли он всех выпустит после победы, то ли всех посадит. Я, конечно, думал — посадит.

— Ну да, — кивнул Баранов, — на «вы» говорил…

— А со мною — на «ты», — вдруг сказал Павел Кордин.

— С тобою? — удивился Баранов. — Когда?!

— В двенадцатом году, в Кракове. Я ему остался должен двадцать пять рублей.

— В подполье, что ли? — насторожился Лановой.

Павел Кордин улыбался, не уточнял.

— И больше не виделись? — спросил Баранов.

— Нет, — улыбался Павел Кордин. — Может быть, их Светлане послать? Долг все-таки.

— Вот эти твои смехуечки, — обиделся Баранов, — тебе обошлись недорого… Другие — ни за что, а ты всегда был контрреволюционером! И — цел!

Лановой заинтересовался:

— Как — двадцать пять рублей?

— Бумажкой. Чтоб нумер ему снял. Я тогда прирабатывал, как гид. Студентом.

— А вы знали, что это — Сталин? — спросил Лановой.

— Нет, конечно. Он назвался князем каким-то.

— Конспирация, — пояснил Баранов.

— Сын говорит, — осторожно посмотрел на Кордина Лановой, — не знаю, верить, нет — что он сам в полиции работал…

— Это и я слышал, — кивнул Баранов.

— Не знаю, — сказал Павел Кордин, — да и какое значение имеет эта подробность после того, что он сделал…

— Сверхдержаву он сделал, — прикрыл глаза Баранов, вминаясь в подушку.

— Конечно, — согласился Павел Кордин, — меня только смущает цена.

— Ты, что ли, платил? — спросил Баранов, не открывая глаз. — Ты, если хочешь знать, легче всех отделался! Смотри! (Открыл глаза, глянул на Павла Кордина.) Я сидел, Лановой всю жизнь помирал от страха, а тебе он еще и четвертной дал! А ты — обижаешься.

— Нет, Николай, — возразил Лановой, — я не помирал от страха… Бывало, конечно, не без того, в рабочем порядке… Я его уважал без страха… А как вы уцелели, Павел Михайлович?

— Не знаю. Думаю — повезло.

Баранов, сникший было, вновь оживился:

— Ну что ж ты — ни разу ему на глаза не попался? Чудно. ВСНХ, Госплан и — мимо… Может, ты стучал? Не обижайся, конечно.

Павел Кордин не обиделся:

— Ты же меня знаешь всю жизнь…

— Знаю… А может, ты тогда, гидом, тоже в полиции служил?

— Глупость из тебя лезет на старости лет, Николай, — сказал Лановой. — Стучал! Первым делом стукачей и брали… Он их не уважал.

— Да-а, — мечтательно протянул Баранов, — такого уже в России не будет, не-ет… Этот (махнул рукою) политрук он и есть политрук… Затейник… Борьба за мир, борьба за мир… Нашел себе дело…

— Это продолжение политики мирного сосуществования Хрущева, — примирительно вставил Павел Кордин.

— Да брось ты! Дурак твой Хрущев!

— Он же выпустил тебя, — снова улыбнулся Павел Кордин.

— Да меня и Берия выпустил бы! Сталин умер, надо что-то делать! Вот тебе и весь Хрущев! Мирное сосуществование… Чехи клюнули — думали, действительно, с человеческим лицом… Ну и что?

— Видишь — политрук-политрук, а сообразил, что делать: танки и все! — хлопнул себя по колену Лановой.

Баранов сказал устало:

— Мы без войны не можем! Он как учил? Держать народ в состоянии постоянной боевой готовности! И держал! Лагеря зачем были? Чтоб народ постоянно чувствовал врагов! Что, не так? Факт — так!

— Да, — вздохнул Лановой, — не можем… Пока при деле был — не замечал… Хвастали победами… Везде побеждали… Каждый чих — победа… А теперь — хоккей смотрю и думаю: ну хоть бы чехам проиграли, бляди! Ну хоть что-нибудь!..

— Кто? — не понял Баранов.

— Наши! — рявкнул Лановой.

— Ты что — не болеешь?

Лановой хмыкнул:

— Болею… Полиартрит у меня! А ты — пень! Обапол! Восемнадцать лет и — ни хера…

— А хоть сто раз по восемнадцать! — страшно закричал Баранов, рвя хлюпающее горло. — Большевик я или нет?!

Лановой на крик не повел ухом — вроде не было. Павел Кордин взял из дрожащей барановской руки пустой стаканчик.

— А я что — не большевик? — неясно улыбнулся Лановой. — И я — большевик.

— Большевики бывают разные, — устало просипел Баранов. Должно быть, длинная речь недешево обошлась ему.

— Да, — вздохнул Лановой, все так же неясно улыбаясь, — жалко мне бывало большевиков. Работники с них, как с пальца — тяж… Политики… Самые лучшие работяги были бытовые. Семь восьмых. За жменю овса. У них одна политика была — детишек прокормить… Был у меня нормировщик… Посадили за ведро кукурузы, припаяли вышку, потом десятку, потом четвертной. (Покрутил головою.) Судили за подрыв социалистической экономики! Объявили кукурузу эту посевной, подсчитали — что выросло бы, если б да кабы. Много бы выросло! И по новой — что из тех бы зерен выросло. И вышло, что украл он два вагона зерна! Стали было дальше считать — что из тех вагонов вышло бы… Ты мне лучше скажи, Коля Баранов, отчего мы такие злые друг на друга? Отчего мы забиваем насмерть один другого?

— Я не забивал! — Отвернулся Баранов.

— Я забивал! — зычно напрягся горлом Лановой. — Из-за чего? Павел Михайлович, а?

— Не знаю…

— А я знаю! Головы наши так устроены — мучить и придумывать мучения! Прокурор тот — недоносок! Я бы рассказал вам — что мои особисты придумывали, какие каверзы!

—Так надо было, — сказал Баранов.

— Кому?!

— Тебе!!! — заорал сквозь хлюпанье Баранов. — Ты кто? Ты разве пролетарий? Ты — кулак!

— Да, — снова пренебрег криком Лановой, — сколько ж вас пролетариев полегло… А знаешь, скажу тебе, кто был главный в государстве? Вор! Социально близкий… Ты, пролетарий, был социально далекий, а бандюга был близкий. А я — понимал это лучше вас обоих! Потому-то не ты мне, а я тебе устраиваю сейчас кремлевку!

Лановой отвечал на обиды сокрушительно, под дых.

Павел Кордин, как бы смягчая удар, спросил, переводя разговор:

— Сыну вашему лет сорок? Кто он теперь?

Лановой посмотрел на Павла Кордина, как сматривал двадцать пять лет назад — все ли сказал или таит что-нибудь.

— Сын мой — дурак.

— Это что — его профессия?

— Да-да,