Война и мир. Том 3-4 - Лев Толстой

На зарево первого занявшегося 2-го сентября пожара с разныхдорог с разными чувствами смотрели убегавшие и уезжавшие жители и отступавшиевойска.

Поезд Ростовых в эту ночь стоял в Мытищах, в двадцативерстах от Москвы. 1-го сентября они выехали так поздно, дорога так былазагромождена повозками и войсками, столько вещей было забыто, за которыми былипосылаемы люди, что в эту ночь было решено ночевать в пяти верстах за Москвою.На другое утро тронулись поздно, и опять было столько остановок, что доехалитолько до Больших Мытищ. В десять часов господа Ростовы и раненые, ехавшие сними, все разместились по дворам и избам большого села. Люди, кучера Ростовых иденщики раненых, убрав господ, поужинали, задали корму лошадям и вышли накрыльцо.

В соседней избе лежал раненый адъютант Раевского, с разбитойкистью руки, и страшная боль, которую он чувствовал, заставляла его жалобно, непереставая, стонать, и стоны эти страшно звучали в осенней темноте ночи. Впервую ночь адъютант этот ночевал на том же дворе, на котором стояли Ростовы.Графиня говорила, что она не могла сомкнуть глаз от этого стона, и в Мытищахперешла в худшую избу только для того, чтобы быть подальше от этого раненого.

Один из людей в темноте ночи, из-за высокого кузова стоявшейу подъезда кареты, заметил другое небольшое зарево пожара. Одно зарево давноуже видно было, и все знали, что это горели Малые Мытищи, зажженныемамоновскими казаками.

— А ведь это, братцы, другой пожар, — сказал денщик.

Все обратили внимание на зарево.

— Да ведь, сказывали, Малые Мытищи мамоновские казакизажгли.

— Они! Нет, это не Мытищи, это дале.

— Глянь-ка, точно в Москве.

Двое из людей сошли с крыльца, зашли за карету и присели наподножку.

— Это левей! Как же, Мытищи вон где, а это вовсе в другойстороне.

Несколько людей присоединились к первым.

— Вишь, полыхает, — сказал один, — это, господа, в Москвепожар: либо в Сущевской, либо в Рогожской.

Никто не ответил на это замечание. И довольно долго все этилюди молча смотрели на далекое разгоравшееся пламя нового пожара.

Старик, графский камердинер (как его называли), ДанилоТерентьич подошел к толпе и крикнул Мишку.

— Ты чего не видал, шалава… Граф спросит, а никого нет; идиплатье собери.

— Да я только за водой бежал, — сказал Мишка.

— А вы как думаете, Данило Терентьич, ведь это будто вМоскве зарево? — сказал один из лакеев.

Данило Терентьич ничего не отвечал, и долго опять всемолчали. Зарево расходилось и колыхалось дальше и дальше.

— Помилуй бог!.. ветер да сушь… — опять сказал голос.

— Глянь-ко, как пошло. О господи! аж галки видно. Господи,помилуй нас грешных!

— Потушат небось.

— Кому тушить-то? — послышался голос Данилы Терентьича,молчавшего до сих пор. Голос его был спокоен и медлителен. — Москва и есть,братцы, — сказал он, — она матушка белока… — Голос его оборвался, и он вдругстарчески всхлипнул. И как будто только этого ждали все, чтобы понять тозначение, которое имело для них это видневшееся зарево. Послышались вздохи,слова молитвы и всхлипывание старого графского камердинера.