Севастопольский камень - Леонид Васильевич Соловьев

— Скорей ты! — крикнул Фомичев на ту сторону понтона. — Слышишь, скорей! Прорываются!..

— Готово!

— Считаю до трех!

— Давай!

Фомичев взялся за торчащую из связки рукоять средней гранаты.

— Раз!

— Раз! — отозвался Папаша с той стороны понтона.

— Два! Три!..

И, дернув рукоять гранаты, Фомичев изо всех сил пошел выгребать по течению, инстинктивно стремясь отплыть подальше от взрыва. Но далеко ли отплывешь за четыре секунды?

Мост, глухо рявкнув и дрогнув, сверкнул вдруг на середине пламенем, вздыбился и окутался черным дымом.

Вырванное из середины, изуродованное и разбитое звено отделилось и, тяжело колыхаясь на волнах, пошло вниз по течению, сопровождаемое обломками, щепками, среди которых невнятно мелькнуло раза два что-то белое… Фомичев то был, или Папаша, или просто свежеотесанный поперечный брус?..

Фашисты яростно завыли. Они уже выбили наших из траншеи, прижали к берегу. Еще одна надежда оставалась у них — восстановить мост. Но последние сорок метров, отделяющие фашистов от моста, были непреодолимы.

— Держишься, Харченко?

— Держусь, Жуков!

Упал кочегар Алеха. Облился кровью старый казак. Немного оставалось наших бойцов — всего человек сорок, когда к реке вышли наши танковые соединения и казачьи лихие полки. Вся эта лава, гремя железом, полыхая огнем, сверкая и вспыхивая на солнце клинками, обрушилась на врагов.

После того как переправа с обеих сторон была полностью очищена, за дело взялись наши саперы. Они свели разошедшиеся концы моста, соединили их. К рассвету мост был восстановлен, и по нему началось нескончаемое движение советских войск.

На запад! На запад, вперед, в наступление! Нескончаем был медлительный поток нашей пехоты. Фырча моторами, тянулись грузовики. На запад! На запад! Гулкий дощатый настил отзывался на этот призыв, гудел и звенел под копытами казачьих коней. На запад, за честь и свободу родной земли! Понтоны, хлюпая водой, оседали под тяжестью огромных танков, казавшихся в тумане еще огромнее и тяжелее. Шли пушки — большие и маленькие, противотанковые и зенитные, шли минометные соединения, за ними опять пехота, и снова казаки, танки, пушки, и опять пехота, пехота!

Туда же, на запад, вместе с войсками шли матрос Харченко, матрос Жуков и другие бойцы из отряда Никулина.

Но ничего этого уже не видел и не слышал Никулин…

На этом и заканчивается история о жизни и бессмертии черноморского минера Ивана Никулина и его боевых друзей. Будущий историк Великой Отечественной войны не обойдет молчанием эти имена и сохранит их для потомства.

…На юге нашей страны, в квартире главного врача одного из военно-морских госпиталей Сергея Дмитриевича Анкудинова можно увидеть портрет Ивана Никулина — любительскую фотографию, увеличенную в размер писчего листа бумаги. На фотографии — моряк с простым и добродушным лицом, но в морщинке между бровей, в крутом изгибе подбородка и в упрямом очертании губ угадывается внутренняя несгибаемая сила, а серьезные, вдумчивые глаза как будто говорят: «Я знаю, зачем я живу, знаю, как я должен жить дальше!» Сергей Дмитриевич каждого нового гостя обязательно подводит к этой фотографии.

— Иван Никулин. Слышали, конечно.

И никогда не забывает с гордостью добавить:

— Это из моего госпиталя он пошел на свои большие дела![112]

СЕВАСТОПОЛЬСКИЙ КАМЕНЬ

Легенда Черного моря

Старый боцман Прохор Матвеевич Васюков считает себя коренным, природным севастопольцем и говорит об этом с гордостью. «Мой домишко на Корабельной стороне еще моего прадеда помнит! — говорит он. — Платан у меня растет во дворе — дедовской рукой посажен… В Севастополе с нашей васюковской фамилией трудно кому тягаться. Разве только вот Бирюковы да Варнашевы, а больше-то, пожалуй, таких фамилий и нет…»

Не один раз Прохору Матвеевичу приходилось покидать любимый свой город — уходил он из Севастополя на год, уходил и на два, ушел однажды на десять лет с лишним, но всегда и неизменно он возвращался, открывал знакомую калитку, и дедовский платан с приветственным, ласковым шумом стелил ему под ноги зыбкий, живой коврик тени.

В двадцатом году, закончив с Михаилом Васильевичем Фрунзе славный крымский поход, опять вернулся старый боцман в свой дом и поселился прочно, с твердым намерением никогда уж больше не покидать Севастополя. Судьба рассудила иначе: Севастополь занят немцами, а Прохор Матвеевич живет сейчас на кавказском берегу. Живет он здесь по временной прописке, хотя начальник милиции, уважая старика и желая избавить его от лишних хлопот и хождений, каждый раз при встрече предлагает ему прописаться на постоянно.

— Нет, — отвечает Прохор Матвеевич, — спасибо на добром слове, но только здесь у вас я в гостях, а настоящий мой дом — в Севастополе.

Упрямый старик! Он до сих пор не все свои чемоданы и узлы разобрал — так и сидит на них, готовый в любой день двинуться в обратный путь, к дому.

Однажды он сказал мне:

— Я как тот севастопольский камень, я на своем месте должен находиться. Ты об этом камне слыхал?

— Нет, не слыхал никогда, — признался я.

Старик помолчал, засопел, раздувая усы, потом с насмешливым и снисходительным пренебрежением заметил:

— Какой же ты есть черноморец? Об этом камне должен знать каждый. Может быть, он в руки тебе угодит — что ты с ним тогда будешь делать?

Так впервые узнал я от старого боцмана легенду о севастопольском камне — высокую и благородную легенду Черного моря. А потом я много раз слышал эту легенду от других моряков — и на кораблях, и на подводных лодках, и в блиндажах, и на батареях. Но самого камня — сколько я ни стремился — мне увидеть не удалось.

Рассказывают:

— …Когда мы по приказу Верховного командования уходили из Севастополя, эвакуацию наших войск прикрывали части морской пехоты. Это были настоящие воины, самые лучшие, самые мужественные — это были герои. Они знали заранее, что им, последним, уже не уйти: сдерживая бешеный фашистский натиск, они дрались один против десяти, один против ста и не отдавали рубежей. Мы знаем, как выполнили они свой долг… Вечная слава героям!

Мы знаем и помним, как выполнили они свой долг!

Не следует думать, что все эти герои погибли. Часть прорвалась в горы, к партизанам, а некоторым даже удалось на плотах, на шлюпках и рыбачьих яликах добраться до кавказского берега.

Уже пятый день плыла одна такая шлюпка по Черному морю, держа курс к далекому Туапсе. В шлюпке было четверо — все моряки. Один из них умирал, трое угрюмо молчали. Верные закону