Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

даже если нужно отпилить ржавую трубу, он решает на уровне науки. Солдатский практицизм вызывает у него недоверие. На быстрое решение: товарищ капитан, бац, бац и готово! – он взглядывает от стола своей беспросветной синью, щёки отвисают, губы размыкаются, образуя треугольную пещерку, – он глядит, глядит неподвижно, ничего не отвечая… Затем вновь опускает взор к тетради. Так и уходит, ничего не сказав до конца рабочего дня. Запирает кабинет и отправляется к служебному автобусу. В конце концов, дело сводится к тому, что мы бацаем – и готово.

– Сила есть, ума не надо, – говорит он наутро, оценив результат.

Я часто не схожусь с ним во мнении. Не оттого, что упрям и гну своё. Просто мне кажется, что такое решение лучше. Наши отношения постепенно портятся, становятся неприязненными… Конечно, всё это случится позже. А пока он выделяет меня среди других: весной один я из сержантов иду на повышение. А летом, когда наше противостояние усилится, к моему удивлению, он утвердит меня своим замом.

Весной, когда начинает пригревать солнце, учащаются строевые занятия. Сегодня вместе с Катко присутствует на плацу и майор Ветохин.

Майор смотрит в сторону отделения. Отделение в тридцать три человека – прямо как у дядьки Черномора! – удаляется строевым шагом к подножию сопки. «Раз! Раз! Раз!» – кричу издали под левую ногу.

Ветохин толкает меня в плечо:

– Разверни-ка у самого края!

– Отделение, кру-у!..

Живой квадрат напрягается, сапоги взлетают и опускаются, схваченные единым рычагом, как колёса паровоза. Завершающий слог команды «Кру-гом!» нужно крикнуть одновременно с ударом левой. За метр до крайней черты. Так как сразу идёт удар правой, у самой кромки, – и на ней, как на циркуле, взвод должен сделать разворот, чтоб с той же скоростью двигаться обратно. Нужно рассчитать момент. Иначе взвод двинется вертикально на сопку. Как в мультфильме.

Катко щурит глаза… В реальности, если первая шеренга воткнётся в сопку, задние надавят на передних, расквасят о затылки носы.

– …гом!

К счастью, всё удаётся.

Ветохин доволен, сутулится, как сыч. И всё смотрит в точку – туда, где только что был осуществлён разворот.

– Ещё!.. – требует он, и мне кажется, что из его сапог вылезают когти…

Повторяю манёвр.

Когда всё благополучно заканчивается, Ветохин вздыхает, дёргает плечами, будто отрясает пух.

– Строй – это единое тело, – говорит он, прохаживаясь вдоль шеренги. – Ты должен чувствовать, что именно ты – армия!

Подходит к высокому молодцу:

– Правильно я говорю, рядовой Стоячий?

– Так точно!

Фамилия у молодца Конча, но Ветохин любит переиначивать. Меня, например, он называет Сахиб-передов, иногда Вперёд-назадов, Овечкина – Шашлыков, а когда приедается – Шкуркин.

4

Воплощенье купринской Олеси,

Чередою бесхитростных слов

Сообщи мне про тайны Полесья

И про жизнь бескорыстных сябров.

А в ответ я про волжские плёсы

Напишу тебе, лишь попроси,

Про её расплетённые косы,

Русо вьющиеся по Руси.

Ещё в поезде, уезжая из Мышанки, я твердил в уме адрес Нади и всё думал, ответит ли? И позже, уже в полку, на земле Чингисхана, нагнетающей исторический морок, то мимолётное знакомство с Надей казалось таким далёким, нереальным, что я сомневался, вспомнит ли она обо мне вообще.

Я написал.

Через две недели пришёл ответ. Я вскрыл конверт с множеством печатей и оттисков. Извлёк из него листок в клетку из школьной тетради, исписанный крупными буквами. Буквы улыбались. Край конверта по линии клея, чтобы лучше смочить, она наверняка лизала, как мороженое… Конверт, как надёжный солдат, доставил в своей бумажной шинели трогательный запах школьницы – запах портфеля, учебников, дубового пенала и, кажется, конфет. Странно человеческое обоняние! Древняя рукопись пахнет для нас тленом, затхлой кельей с суровостью быта. Свежая бумага со смертным приговором отдаёт мануфактурой савана; в тексте преображён статус букв – тут удары кегля внушат чёткий удар бойка. И всё работа воображения – так после летних похорон мясо в кастрюле пахнет мёртвым Иван Иванычем.

Но к чёрту смерть! Письмо девушки на самом деле пахло сладостями.

Я изучал её почерк. В нажимах руки наблюдалось напряжение, сопряжённое с ласковостью и улыбкой умиления. Как игру в куклы, я наблюдал нежное пеленанье письма в одёжку конверта… Следующие письма Надя стала окроплять духами. С каждой весточкой отправляла новый запах. Я понимал, у школьницы нет столько денег, чтобы покупать для каждого письма флакон с другим ароматом. И представлял, как она одалживала капельку то у мамы, то у бабушки (тут запах «Красной Москвы» выдавал бабку) и, наверное, у подруг. Затем письма стали приходить с поцелуями – с фигурным очерком губ, отпечатанным с помощью алой помады. Она прикладывала губы – сначала робко, и контур получался неаккуратный. Затем уверенней, тут сочный отпечаток напоминал сердце. А в поздних письмах – уже с нежным чувством, с признанием. Это когда алые поцелуи спускались по листочку вниз, открывая и закрывая уста, словно в анимации. Казалось, что она о чём-то шепчет. Или читает молитву.

Я поддерживал интригу и писал:

Не топтана копытами Мамая,

Осталась Белой твоя Русь.

Упавшим всадником, века с себя стряхая,

Олесе юной улыбнусь.

Над Сююмбике плакал месяц долго

И бронзой стал[20], слезами изойдя.

Не раз была блуждающая Волга

Водой полесского дождя.

Себя я видел в зеркале восточном:

По-хански изогнулась бровь.

И, может быть, в лице твоём молочном

Зарделась княжеская кровь.

Княжна, княжна, отдайся вольной данью, —

Приснился мне красивый сын!

Я ж поклонюсь гуслярному звучанью

Седых полесских паутин…

Отправил Наде свою фотографию. Ответная долго не приходила, хотя она уже снялась в ателье. Надя писала, что ей не нравится, как получилась. И обещала, что сфотографируется ещё раз. Я помнил, где находится здание фотоателье – за кирпичным бараком и футбольным полем, на пустыре. Представлял, как она красится, надевает шапку, варежки, пальто и пересекает булыжную мостовую у забора воинской части. И всё это делается ради меня!.. Как приятно ощущать, что где-то далеко-далеко есть юное сердце, которое нежно думает о тебе…

Однако и другой снимок ей не понравился. Задержка. Фото глянцевое, какое она хотела, стоило для школьницы немалых денег. Наверное, она экономила на обеде. Она честно писала: «Папа второй раз не даёт, а бабушкины я уже истратила на плохую…»

У меня были знакомые по Белоруссии, футболист Овечкин из Горького и