Луша - Карина Кокрэлл-Ферре

Дела в магазине печатных машинок, который они в итоге купили, заложив дом, шли хорошо — демобилизованные возвращались в университеты. Мастерская стала любимым детищем Маши, а Джона в конце шестидесятых заочно выучился в Открытом университете на учителя русского языка и стал преподавать в нескольких кембриджских школах, все меньше занимаясь и магазином, и мастерской.

Жили все там же, в домике у мельничного пруда, похожем на белый гриб на толстой ножке с коричневой шляпкой. Отсюда они проводили в университеты Генри, Айзека, а потом и Таню, которая уехала жить в Канаду.

Маша отметила свое семидесятилетие тем, что, наконец, окончила и опубликовала в небольшом независимом издательстве биографию Флоренс с названием «Последний поезд из ада». Книга неожиданно хорошо распродалась.

Они старились с веселым фатализмом, много путешествовали и новый, 1990-й год встретили на Галапагосских островах, где немигающие игуаны с серых камней смотрели зелеными глазами так, словно знали о них все.

Наконец, в декабре 1991 года в ответ на многочисленные запросы, Джону оповестили, что он может получить доступ к архивному делу Ханны Уэскер.

Джона тут же вылетел в Москву.

Москва, декабрь, 1991. Приемная КГБ, Кузнецкий мост.

«Прием граждан круглосуточно».

Судя по чугуну и золоту вывески, «прием граждан» планирoвался в этой организации на долгие столетия, подумал Джона.

В небольшой комнате за большим овальным столом над разбухшими папками сидели пожилые люди, почему-то все очень грузные. Мужчины выглядели скорбно-торжественно, как на похоронах. Пожилая женщина напротив от Джоны утирала слезы клетчатым мужским платком и что-то едва слышно шептала. Покрасневшая, истончившаяся кожа век растягивалась под толстыми пальцами. Обтерев руку тем же платком, она с благоговейной опаской продолжала переворачивать ломкие листы. Руки у нее дрожали. Тут у многих дрожали руки.

Это похоже на панихиду, подумалось Джоне, только вместо незримых покойников — папки. Эксгумация.

Молодой сотрудник КГБ с нежной шеей над форменным воротником, повертев паспорт Джоны, как диковину, положил и перед ним увесистую, кисло пахнущую серо-зеленую папку. На обложке — каллиграфические буквы имени, фиолетовые штампы шифров и канцелярских отметок и пятна, о происхождении которых Джона старался не думать.

Вот и все, что осталось от Ханны и ее ребенка. А ей сейчас было бы столько, сколько и Маше. Сотрудник посмотрел внимательно светлыми глазами.

— Если воды принести нужно лекарство запить или плохо станет, у нас тут ведь все бывает, стукните в дверь, я в соседнем кабинете. Документы не изымать, но можете делать выписки.

И ушел.

— Воды он принесет. Сначала извели людей ни за понюх табаку, а теперь — воды, сволочи… — услышал рядом шепот.

Шептала женщина в сером пуховом платке, из которого свешивались добрые, бульдожьи брыли. Она закрыла папку, достала из сумки старый целлофановый пакет, оттуда — мензурку и стала сердито капать в нее толстыми багровыми пальцами какие-то резко пахнущие капли.

Джона открыл папку. Вероятно, одна из фотографий делалась сразу после ареста. Красивая, возмущенная, женственная, бездонные глаза смотрят уверенно: мне скрывать нечего, ошибка сейчас выяснится… И — фотография уже тюремная. Без даты. Седое, потухшее существо, ей трудно даже сфокусировать взгляд. «Ханичка», — дотронулся до первой фотографии. Господи, как похожа на мать. Горло перекрыл комок, не проглотить.

Какие-то бумаги, протоколы. В машинке, вероятно, западала буква «о», она пропечатывалась нечетко, образуя странный, округло-упрямый узор.

Сестра была осуждена по статье 58, пункт 5 «Склонение иностранного государства или каких-либо в нём общественных групп, к объявлению войны, вооружённому вмешательству в дела Союза ССР или иным неприязненным действиям, в частности: к блокаде, к захвату государственного имущества, разрыву дипломатических отношений и другим агрессивным действиям против СССР».

Многословный, канцелярский документ гласил, что все они: Ханна и Кристофер Уэскер, упоминались и еще какие-то фамилии, и русские, и немецкие, и английские, — были завербованы международным троцкизмом и отправлены в СССР для диверсионно-террористической деятельности под видом строительства города-сада с целью свержения советской власти. Пятнадцать лет исправительных работ.

Хотя и с трудом, но Джона узнал подпись сестры, нацарапанную побуревшими чернилами: она всегда выводила характерную петельку над h. Hannah.

Перевернув страницу, вдруг узнал собственный детский почерк! Начал листать, потрясенный. Почерк матери. Почерк Ханны. Почерк Маши. Письма, письма.

«Дорогая мама, я написала тебе уже четыре письма, но ни на одно не получила ответа. Почему? Я о многом здесь передумала. Я смотрю на Алису и страшусь от самой мысли, что когда-нибудь между нами может наступить такое же отчуждение, как между тобой и мной. Я не знаю, как это случилось, но нам нельзя так дальше. У меня возникла идея. Мы с Кристофером следующим письмом (из-за бюрократических проволочек) высылаем вам с Джонни приглашение провести у нас месяц или дольше. Я поговорила с нашей квартирной хозяйкой, Александрой. Она замечательная и совершенно не против, и свободная комната у нее есть. Лучше приехать летом, например в июле. Дом, где мы живем, стоит в яблоневом саду. Недалеко очень чистая река с песчаным пляжем, где все купаются. В Вороже есть театр, красивые парки, библиотеки, скверы, и вообще — совершенно нормальная жизнь, хотя и без излишеств, но мы абсолютно ни в чем не нуждаемся. Вы приедете и сами увидите. Кристофер дни и ночи проводит на строительстве огромной оранжереи, которую должны окончить зимой. Для нее уже доставили из Англии растения, и у нас в спальне “живут” три небольших апельсиновых деревца в кадках.

Мама, я видела вас с Джонни в Тилбери на пристани, я махала, но вы так меня и не заметили. Все это очень грустно. Это нужно исправить и встретиться.

Приписка для тебя, Джонни. Пожалуйста, уговори маму приехать. Я научу тебя плавать, если ты еще не умеешь. Я научу тебя печь в костре картошку, как делают русские мальчишки на пляже, это безумно вкусно. Мы поедем в настоящий русский лес, где такая вкусная лесная клубника, я научу тебя собирать грибы. Алиса все время просит меня рассказывать о тебе “все-все-все”. Милый мой Джонни, я верю — вы обязательно приедете, и я тебя обниму.

Люблю вас, приглашение вы получите в следующем письме.

Мама, пожалуйста, ответь.

Очень жду нашу встречу летом!

Ваша Ханичка».

Последний адрес: СССР, город Ворож, ул. Речная, 34.

Он закрыл глаза и долго так сидел. В голове звучал голос Ханички. Его никто не торопил. Люди за столом сменялись другими. Лица, лица, круговорот лиц. Их поток казался бесконечным. «Панихида» продолжалась, сотрудники несли все новые, и новые, и новые папки…

Дело Ханны просто обрывалось, безо всякого заключения о смерти, освобождении или