Дата Туташхиа - Маечабук Ираклиевич Амирэджиби

Мы вышли из кустов.

Дата Туташхиа разглядывал лежащего ничком Звамбу и труп Доротэ Тодуа рядом с ним.

— Почему ты стрелял в меня, Джонджолиа? Правду говори! Только правду, если хочешь, чтобы я простил тебе эту кровь!

Духанщик опустил голову.

Звамба был недвижим. Я вспомнил, как он жаловался Туташхиа на сердце и как схватился за сердце перед тем, как упасть.

Я нагнулся к нему, пощупал пульс, приложил ухо к груди. Он был мертв. От него поднималась легкая испарина, а в зубах был зажат кисет Доротэ Тодуа. Я прочитал молитву и отошел от покойника.

— Я тебя спрашиваю, что тебе от меня было нужно, — Туташхиа не думал отступаться от Джонджолиа. — Говори сейчас же, зачем стрелял.

— Прости, Дата-батоно! Дурь нашла!.. Жадность обуяла! — запричитал он. — Не оставь детей сиротами! Правду говорю — жадность…

Лицо Туташхиа покрылось бледностью.

— Те пять тысяч, которые назначены были за мою голову, правительство отменило, — промолвил он и отошел в сторону.

Он размышлял долго, переводя взгляд с лавочника на тело Звамба, опять на лавочника, пока, наконец, взор его не остановился на мне. Он сверлил меня глазами и молчал, ожидая — мне было ясно, — чтобы я заговорил.

А что мог я сказать?

— Отдал богу душу грешник, — выдавил я из себя… — Видно, сердце не выдержало. — Я говорил о Звамба.

Абраг вынул оружие и навел его на Джонджолиа. Я бросился между ними и вознес молитву господу нашему Христу:

— Господи, умиротвори душу вознамерившегося убить человека, и погаси гнев души его, и сдержи гнев сердца его, ибо останутся после смерти одного Джонджолиа пятеро Джонджолиа, сирот нищих, беззащитных, и, гонимые недоброй судьбой, станут все пятеро на путь неправедный, греховный, исполненный ненависти и зла.

— А если сам Джонджолиа будет растить своих пятерых, думаешь, отец Димитрий, хоть один из них станет лучше отца? Раз у тебя душа болит за судьбу его детей, просить надо, чтобы убил я этого скота!

Я бросился абрагу в ноги и опять вознес молитву:

— Господи, открой око разума и отвори врата истины рабу твоему, Туташхиа Дате, дабы не взял он греха на душу. Вразуми его: искоренять зло злом — неразумно и неправедно, ибо зло, совершенное даже во имя добра, породит много нового зла, и не будет этому конца, и гибельно это…

Внял господь моей молитве, внушил абрагу отречься от своего помысла. Спрятал Туташхиа оружие.

— Джонджолиа, — сказал он. — Звамба не сделал ничего хуже того, что вознамерился делать ты. Знай что! Плачет по тебе пуля, но нельзя, чтоб послала ее моя рука. Скажут, Туташхиа убил Джонджолиа, потому что Джонджолиа в него стрелял. А кончать с тобой надо не за это, а за то, что деньги могут заставить тебя убить человека. Оттого и стоишь ты смерти — запомни мои слова. Подлость твоя и вероломство доконают тебя — и очень скоро!

Туташхиа вскочил в седло и стал подниматься в гору.

Доротэ Тодуа лежал на спиле. В открытых глазах его стояли гнев и ярость. Крепко сжатые кулаки были воздеты к вечернему небу.

В одной руке был зажат камень.

ГРАФ СЕГЕДИ

В ту пору во главе сыскного отделения Тифлисской полиции стоял весьма сведущий в сыскном деле человек Иван Михайлович Усатов, которому тогда перевалило уже за семьдесят. Едва вернувшись в Тифлис, в тот же день я поспешил к себе, в свое ведомство, ибо сердце было не на месте. И правда, только я переступил порог своего кабинета, как мне доложили, что Иван Михайлович Усатов просит немедленной аудиенции.

Усатов был подвижной старик с неуемным темпераментом. Вошел он как-то суетливо, я усадил его в кресло и справился о здоровье. Он, однако, чрезвычайно торопился, поглядывал на меня, хитро прищурившись, и ему явно не терпелось узнать, известно ли мне, по какому делу он пришел.

Я не знал и спросил.

— Я явился по поводу ковра Великих Моголов, — промолвил Усатов, внушительно помолчав, и снова принялся сверлить меня хитрыми своими глазками.

— …ковра Великих Моголов, — протянул я, и мне показалось, что со мной заговорили о легендарном поясе Джимшеда или о лабиринте Минотавра. Я напряг память… нет, ничего похожего на легенду на моем пути не возникало.

— Я слушаю вас, Иван Михайлович.

— Так, значит, что ж… вам ничего не известно? — опять заерзал, засуетился Усатов.

Многие молодые чиновники, когда говорят с начальством, стараются обнаружить свою осведомленность по поводу незначительных дел и этим создать впечатление своей безупречной добросовестности, приверженности делу и энергии. Эта черта сохранилась в старом служаке с молодых лет, и сейчас она показалась мне в нем забавной.

— Нет, ничего не знаю. Так в чем же дело?

Еще один недоверчивый взгляд в мою сторону — может, и правда, ничего не знает, ничего не слышал об этом ковре, и сказал:

— Тогда, ваше сиятельство, я должен с самого начала рассказать вам эту историю.

— Извольте…

— После похода в Индию Надир-шах подарил своему сподвижнику, тогда еще юному царевичу, а впоследствии царю Ираклию Второму, огромный голубой ковер, когда-то принадлежавший Великим Моголам. С тех пор ковер находился в Тифлисе, в Метехском дворце. Ага-Магомед хан, взяв Тифлис, захватил вместо с другими сокровищами и этот необыкновенный ковер и подарил его Мелику Меджуну, вассалу Ираклия, за то, что тот отрекся от своего сюзерена и дрался против него же не за страх, а за совесть. Потомки Меджупа берегли ковер, как зеницу ока. Сначала он находился в Ереване, потом его перевезли обратно в Тифлис. Два года тому назад англичане предлагали за ковер тридцать тысяч. В начале этого года Хаджи-Сеид не пожалел тридцати пяти. Владелец, однако, запросил пятьдесят, и ковер остался непроданным. В один прекрасный день ковер исчез. Этот прекрасный день случился два месяца тому назад. Пострадавший, конечно, пришел к нам, и мы приступили к розыску. У владельца ковра многочисленная семья и уйма родственников. Можете представить себе, как они меня допекли. Они взяли меня в осаду, возле входа в полицию день и ночь болтается кто-нибудь из этого семейства. Они уверяли, что ковер продадут либо в Тифлис, либо в Баку. Три недели тому назад мы нашли и ковер, и вора. Как вы думаете, кто им оказался? — Усатов поглядел на меня с такой укоризной, будто вор приходился мне ближайшим родственником или был моим протеже.

— Представить себе не могу.

— Спарапет!

— Спарапет? — Это имя ничего мне не говорило. — Что-то не припомню… Спарапет, — мне стало даже неловко оттого, что в рассказе Усатова все