Дворики. С гор потоки - Василий Дмитриевич Ряховский

Получив подарки, Лиса обрадовалась, как ребенок:

— Спасибо, что меня, старуху, не забыл, дитятко. Это мне за мои слезы и заботы. Плохо ли, хороши ли, а детей твоих спокоила, дом не опустила. Теперь мне и на старушечий полоз садиться пора… Вот я и угреюсь в этой кацавейке.

Занятая примеркой фуфайки, Лиса не заметила предостерегающего взгляда Стеши на мужа и уж после обратила внимание на то, что Ванька захлопнул сундук и не стал распаковывать чемодан и мешок, утаившие в своих недрах прочее добро, обилием которого он намеревался похвалиться.

Ванька туго врастал в жизнь семьи, держался гостем, брезгливо подчеркивал убожество родного дома и все реже разговаривал с матерью и братом. Стеша не отходила от него ни на шаг, и в их переглядах, в перешептывании Лиса чувствовала обособленность, неприязнь к себе и Гришке. С приходом мужа Стеша, прежде тихая, податливая, во всем согласная с Лисой, теперь, ревниво охраняя Ваньку от сближения с матерью, часто вступала в споры, вмешивалась в хозяйство, отодвигая Лису на второй план. Слишком хорошо знала Лиса жизнь и слишком долго держала на себе тяжесть заботы о других, чтоб не заметить перемены в Стеше, и эта перемена была горька. Но так уж была создана Лиса, что никому не говорила она о тяготах своей жизни, и чем тяжелее было у нее на сердце, тем бодрее держалась она на людях. На расспросы соседей она щедро рассказывала о семейных радостях, намеками говорила о большом количестве «добра», принесенного в дом сыном, хвалилась фуфайкой:

— А уж мне-то он угодил, я и сказать не умею как! Я теперь, как барыня. Ты пощупай. Мягкая какая, а теплынь в ней! — она распахивала полушубок и оттягивала низ фуфайки, давая щупать наиболее любопытным.

— Ведь это барыне хорошей носить, а не мне.

Ей завидовали. Зависть соседей возвеличивала Лису в собственных глазах. И ей думалось, что подозрения ее насчет Ваньки и Стеши неосновательны.

Но однажды Лиса поняла, что сердце ее не обмануло.

По посту, когда навозные кучи под солнцем закурились тонкими струйками пара, Ванька с Гришкой начали возить навоз. Лиса, топчась у печного жерла, несколько раз выглядывала в окно на сыновей, работавших вилами на куче навоза. Ей было приятно видеть, как Ванька, гибко изламываясь, отхватывал навозные пласты и легко стряхивал их с вил на дровни. Гришка, не дотянувший ростом до старшего брата, выглядел увалистым, но по тому, как он легко обращался с вилами, видно было, что он не уступал ему в силе. «Вот каких соколов вырастила!» — и Лиса чувствовала полноту своей жизни, жалея только об одном, что нет старика, с которым она могла говорить о своем материнском счастье длинно, без опасения наскучить.

Завтракать ребята пришли вместе. Садясь за стол, Ванька взбил хохол на лбу и беззлобно сказал:

— Погода дурацкая. В пиджаке работать жарко, а в рубашке холодно, — и поглядел на Лису. — Теперь бы в твоей фуфайке работать-то, вот это б самый раз.

Лиса приготовилась уступить сыну предмет своей гордости, но в эту минуту Стеша, нетерпеливо стукнув о стол ложкой, звонко сказала:

— Чем говорить, не давал бы лучше. А то все в милые лезешь.

Ванька смущенно склонился над столом, и по его виду догадалась Лиса, что Стеша сказала то, что обдумали они вместе. Перед глазами у ней все поплыло в цветных пятнах, она удержалась рукой за угол стола и с трудом остановила взгляд на Стеше. Лицо невестки покрылось пятнами, и на сомкнутых губах, на приспущенных ресницах лежало отражение злости.

Тяжело было Лисе отдирать огрузневшие ноги от пола. Не говоря ни слова, она вошла в чуланчик, сияла с себя фуфайку. В избе клубился седой от рассыпанной по столу картошки пар. Крепя тягостное молчание, Лиса вышла из чуланчика и, далеко отставив руку с фуфайкой, низко поклонилась сыну:

— Спасибо тебе, Ванюша, за любовь и за ласку. Потешил мать — и хватит. Добра мне твоего не нужно.

Ванька тяжело громыхнул сапогами о перекладину стола, выхватил фуфайку и бросил ее Стеше в лицо. Гришка, откинув ложку, стремительно встал и вышел в сени.

В этот день надломилась ладная жизнь семьи, которую с таким терпением крепила Лиса, как последнее утешение от бедности, горя и людской неприязни. Эта, с таким напором дравшаяся с жизнью баба почувствовала вдруг близость старости, конец бабьего века, когда старуха в доме неизбывная обуза, предмет ненависти снох, когда вся жизнь заключается в черную духоту тесной печки, в ожидание желанной смерти. И горько было видеть Лисе, как начала хозяйничать в дому Стеша, вчера еще беспрекословно слушавшая ее, доверчиво рассказывавшая свекрови небогатые потайности своего сердца, Стеша, бывшая вместо дочери, неотделимая от сыновей в самых сокровенных желаниях. Она чувствовала, что невестка, опираясь на молчаливую поддержку Ваньки, старается на каждом шагу подчеркнуть домашние неурядицы, хозяйственные прорехи, и в смехе Стеши, обращенном в ее сторону, слышался вызов на брань. И сын не радовал Пелагею. Еще совсем недавно она хвастливо говорила Петру Багрову:

— Мой Ванятка — он никогда от вас не отстанет. Сколько он нужды и горя видел! Ему за ваше право сам бог велел идти.

Но, приглядываясь к сыну, Лиса убеждалась в том, что рано хвалилась. На всякие разговоры о революции, о народном праве Ванька фыркал:

— Живем, как свиньи, а еще революции… Морда не с того конца заделана.

И если ему возражали, он начинал ругаться:

— С вшивым гашником много не навластвуешь. Вон за границей народ в сто раз умнее нас и то революции не делает. А почему? Потому, что не все еще понимают толк в этой революции. А у нас собрались сто дураков и хотят свою жизнь установить. Кто это им поверит? Вот поколупаются немножко, а потом — «довольно, друзья, почудили, и будет». Как зажмут в шоры, только кости захрустят!

После первой же встречи с Ванькой Петр перестал заходить к Лисе, а ей сказал как-то, отвернув лицо в сторону:

— Сынок-то твой, тетушка, не наш. Чужие песни поет. Как бы и тебя на свой голос не переладил.

— Меня? — Лиса с силой надавила на тонкий подожок и согнула его в дугу. — Меня никто не переладит. А за сына я не ответчица. Вот что, Петр Иваныч. Ты меня с сыном не мешай.

Почти каждый день Ванька уходил к Зызы. С его приездом вечерние сходбища здесь стали шумнее и многолюднее. Кроме Ерунова, сюда зачастили Мак, Корней, и даже не раз приплетался Ермоха,