Мона Ли - Дарья Гребенщикова

— Пал Палыч, — директриса вертела на столе папку с синими тесемками, — вы нас-то поймите? На прошлых уроках, как учительница начнет читать, ну — текст любой, будь там слова «мама», «поезд», «вагон» — все. Истерика. И у всех девочек начиналась тут же. — Анфиса вздохнула, между зубов застряло мясное волокно из щей и теперь досаждало ей, — а потом это… кровь носом, обмороки. Такое горе. Я разве не понимаю? — Пал Палыч сидел на самом краешке казенного стула и теребил в руках шляпу — ту, свадебную.

— Но как же образование? — спросил он робко, — она же отстанет? Мы только две четверти смогли пройти…

— Прошли, прошли, — директриса развязала тесемки — вот. Неуд, уд, неуд, неуд — только по поведению «хорошо». Я её формально перевести не могу.

— Так что делать-то? — Пал Палыч слушал шум от беготни десятков пар ног в коридоре, — я же не могу ее сам учить?

— А мы на дому тоже не можем, — резко сказала Анфиса Николаевна, — у нас только к инвалидам ходят. Кто лежачий. Давайте я вам правду скажу — отправляйте вы её в «Лесную школу». Они там умеют работать с ущербными… простите, с больными, простите… ну, с психикой у нее не в порядке, — едва не плача сказала она, — вот, анам-нез, — прочла она по слогам.

— Вы её отчисляете? — Пал Палыч был не в силах терпеть эту муку.

— Да — твердо сказала директриса.

Дома, в парадной комнате, сидели за большим столом под старой лампой со стеклянными гранеными подвесками. Подвески были молочно-белые, а абажур лампы — зеленый, пупырчатый квадрат, подвешенный на цепях. Свет от лампы лился призрачный, как в майском лесу. По одну сторону стола сидел Пал Палыч с Ингой Львовной, по другую — Лёва с Танечкой. Вова был отправлен в магазин, Мона смотрела книжку в детской, узнавая картинки, будто здороваясь с ними.

— Я её в «Лесную школу» не отдам, — сказал Пал Палыч.

— Пашенька, — Инга Львовна вертела обручальное кольцо на безымянном пальце левой руки, — а может быть, это не такая плохая мысль? Это же в лесу? Там воздух, наверняка там медицинский персонал, и учителя со специальным образованием, и все детки как бы проблемные, нет?

— Нет, — это уже Лёва сказал, — нет. Если бы вы знали, Инга Львовна! Я просто не хочу делать больно вашему сердцу. Скажу кратко — нет. Наблюдать Мону буду я, и чудесная новая докторша, педиатр чуткий, редкая умница.

— И красавица? — поддела Инга Львовна.

— Да, если хотите, и — красавица! — Лёва тут же вскинулся, — почему женщина непременно должна быть страшнее смертного греха? Возьмем, к примеру … — но Пал Палыч не дал Лёве продолжить:

— Давай по делу. Нужен кто-то в РайОНО, чтобы разрешили обучение на дому. До 4 класса программа не ахти, какая сложная, ну — наймем ей учительницу, мама обеспечит порядок, я имею в виду — режим, и прочее. Дома, среди своих, ее никто не посмеет обидеть, сказать дурное слово, да просто — толкнуть ненароком.

— Но, пап, — Танечка прислушивалась к дыханию спящего Кирюши, — ей же надо с детьми общаться, как она будет одна расти? В кружки, может быть?

— Да, вот, кстати, — поддержал Таню Лёва, — кружки — чудесно. Там другая атмосфера, и можно выбрать ей что-то музыкальное, или рисование? Обе стороны стола согласились.

Перешли на кухню. Пили чай, пришел подмороженный Вова, уехавший из Москвы в легкой куртке, принес торт. Позвали Мону Ли, за чаем сообщили решение семейного совета. К их великому удивлению, Мона Ли расплакалась.

— А как же мои подружки? А я люблю ходить в школу! Там вкусные булочки с маком! Я даже на продленку оставалась, ну, пап?

— Ты сейчас болеешь, — Пал Палыч шлепнул Мону Ли по спинке — сиди ровно! Нагоним потихоньку, а девочки к тебе в гости могут ходить.

— И чай пить? — Мона ловко усадила кремовую розу на ложечку.

— Конечно! и чай! и лимонад! И книжки читать! И в кино на мультики куплю тебе абонемент! И елку нарядим!

— Здорово, — сказала Танечка, — даже уезжать не хочется. Заплакал Кирюша.

— Иди, корми, — Вова зевнул, — лимонада ей. В Москву поедешь, будет тебе лимонад, и кофе с какавой!

В эту ночь спали все. Даже Лёва, которому постелили в детской, на раскладушке — спал.

Мона Ли видела во сне пологие холмы, поросшие светлым, прозрачным лесом. Упругие ручьи, сбегающие с них, сливались в широкую, полноводную реку. Слышался звон дальнего колокола, блеяли овечки, а женщина, в просторных одеждах, сидевшая у окна, смотрела вдаль, прислушиваясь к жизни, которая начиналась под ее сердцем.

А что жизнь? А жизнь, как поезд — идет себе, постукивая на стыках рельс, и вдруг кто-то неведомый рванет ручку «стоп-крана», и встанет поезд. И будет стоять — не дойдя даже до полустанка или разъезда, и будут беспокоиться пассажиры, и разбежится бригада, заболеет машинист, кончится уголь — и покажется, что и жизнь кончилась. А мимо будут проноситься поезда, мелькать лица пассажиров, а ветер будет поднимать пыль и песок… и вот, когда уже отчаянье охватит всех, подвезут уголь, вернется машинист, и поезд выпустит пар, и разбежится, и пойдет все веселее и веселее, и уже протянется за окном лента с деревнями, перелесками, и выйдет к переезду ошалевшая корова с бабкой, и проедет автобус, переваливаясь через ухабы, и почтальонша на велосипеде сунет письмо в почтовый ящик, висящий на заборе… С той ночи всё пошло неожиданно правильно, встало на свои места, и без запинки-задоринки выправилось то, что казалось, и исправить невозможно. Пал Палыч, оказав случайной посетительнице юридической консультации услугу по получению безвозвратно уходящего из рук наследства, вдруг получил выход на заведующую РайОНО — дама оказалась племянницей той, от которой зависела судьба Моны Ли. Дело было улажено буквально за пару дней, девочка получила разрешение учиться на дому, сдавать «экзамены» за четверть экстерном, и всего один звонок по бакелитовому телефону — номер был набран секретаршей из приемной, — и директриса школы, приседая так, что это ощущалось в кабинете высокого начальства, лепетала, отвечая на мягкое сопрано заведующей:

— Конечно! Марина Иванна! Да разве мы деточке не поможем?! Мариночка Иванна! Конечно! Разумеется! А вас с Егором Сергеевичем ждем! Ждем непременно! Утренник к Новому году! Деточки так готовились… Моночку? Конечно! Снегурочкой! По её желанию? Конечно, разумеется, будем счастливы … — положив трубку осторожно, двумя пальчиками, директриса бросила в сторону портрета основоположника