Охота за тенью - Якоб Ведельсбю

— Что с тобой, папа? — спросил я.

— Дай мне зажигалку, Петер, — велел он, и я услышал нотки раздражения и нетерпения, знакомые мне так хорошо, что я почти перестал обращать на них внимание.

Выплескивая раздражение, отец распалял себя, отчего его гнев только усиливался. Потом в дело вступала инерция, путь назад был отрезан, и кульминационной точкой становился настоящий взрыв бешенства, повергавший собеседника в состояние бессилия и подавленности.

Когда мы встречались, он отказывался признавать за мной право на существование. Таким его сделала жизнь за годы ответственной и тяжелой работы на собственном предприятии, экспортировавшем продукцию по все уголки земного шара.

— Он таким уродился, — утверждала мама и на все мои возражения только качала головой. — Твой дедушка из того же теста.

Такими были мужчины в роду — в моем роду. Значительные пространства нашего внутреннего мира мы настолько заполняем гневом, что от него могут возгореться даже кровавые распри, если подпитывать его и давать ему волю. Но, к счастью, часто находились женщины, посвящавшие свою жизнь тому, чтобы воспрепятствовать этому пожару.

Я всегда считал отца эгоистом: его занимали лишь непростые перипетии собственной жизни, и я презирал его за тот след, который он оставил во мне и который вел не туда. Но я и любил его за то, каким он был: никогда не шел на компромиссы, был бесконечно уверен в своей правоте. Он был мужчиной, который взял на себя ответственность за семью, единолично принимал все решения и никаким проблемам и неприятностям не давал выбить себя из седла, считая, что если трудности тебя не убивают, то делают сильнее. Но вот беда: отец ожидал такой же силы характера и активности от своих детей. С детских лет я обязан был знать, на что собираюсь потратить свою жизнь, а если не мог ни представить плана своего будущего, ни обрисовать его в деталях, он злился, и его гнев окончательно лишал меня уверенности.

Там, у его постели, после инсульта, мне хотелось взять его за руку и сказать, что я люблю его, но я этого не сделал. Может, из-за того, что мать сидела совсем рядом, с другой стороны кровати, с глазами, полными слез. Ребенком я не мог выносить вида ее слез. Она никогда не говорила, в чем причина, только качала головой, когда ее об этом спрашивали, поэтому я думал, что это я сделал что-то не так, и изводил себя, размышляя над тем, что же такого мог натворить. Ведь на моей совести всегда что-то было — не одно, так другое.

Я сидел тихо, прислушивался к дыханию отца и перехватил его взгляд, направленный в сторону окна.

— Мне поднять жалюзи? — спросил я.

Он кивнул и поднес сигарету к губам.

— На что ты смотришь, папа? — спросил я чуть погодя.

— Облака, — констатировал он. И снова замолчал. — Ты не мог бы купить мне блок сигарет? У меня закончились.

— Конечно, — я поднялся. — До скорого.

— Да, наверное. Здесь, там или где-то еще, — сказал он и протянул мне зажженную сигарету. — Подержи.

Он поправил подушку под спиной и сел в кровати. В это мгновение его тело дернулось, и он застыл с широко раскрытыми глазами.

Мое воскрешение должно произойти на деньги Януса и с помощью Йохана. Было бы здорово нанять кого-нибудь из старых знакомых, годами провозглашавших меня лузером и злословивших обо мне до тех пор, пока до них не дошло, что я превратился в типа, о котором приличнее вообще не вспоминать.

Я усмехаюсь. Да они поперхнутся своим латте, купленным на пособие по безработице, когда увидят мой фильм — лучший фильм десятилетия — в посвященных культуре рубриках всех газет, в телевизионных новостях и на фестивалях всего мира. Они умрут от зависти, приползут ко мне с красным вином и фальшивыми улыбками и примутся поздравлять с успехом, надеясь погреться в лучах моей славы, рассказывая журналистам о моей уникальной карьере и огромном значении для кинематографа.

11

Как я и ожидал, Кристиан Хольк и Гертруда Фишер согласились участвовать в серии передач «Рождественские праздники с крупнейшими представителями мира бизнеса», которые пойдут в эфир между Рождеством и Новым годом.

— Слава богу, Рождество, и я могу выделить часок и рассказать о себе, вместо того чтобы ехать на очередной обед поглощать жирную свинину и маринованную селедку. — Кристиан Хольк изображает весельчака.

Само собой, он должен будет утвердить материал до выхода в эфир. Это он ставит условием, после того как ему не удается выяснить, кого еще из бизнесменов выбрали для проекта. Мы с Йоханом объясняем это тем, что участники, насколько это возможно, должны предстать в программе вне конкурентных взаимоотношений и рабочего распорядка.

Без нескольких минут час такси останавливается перед импозантной виллой Холька. Участок обнесен высокой белой оштукатуренной стеной, она щетинится колючей проволокой и утыкана камерами наблюдения. Я звоню, и вот мы предстаем перед Кристианом Хольком, с его хорошо всем известным животиком и коротко подстриженной седой бородкой. Он возвышается в рамке дубового проема, а рядом две ели в человеческий рост, украшенные гирляндами лампочек. Он долго жмет нам руки, и от его цепкого взгляда ощущение, будто тебя просвечивают рентгеном. Потом Хольк меняет выражение лица, одаривает нас равнодушно-вежливой восточной улыбкой, отступает в сторону и пропускает в дом.

— Чертовски похолодало! — говорит он низким сипловатым голосом.

Я читал в каком-то журнале, что он завязал с крепкими напитками и пьет теперь хорошее вино.

— Синоптики обещали снежное Рождество, к нам приедут праздновать дети с внуками, ха-ха.

Проходим за ним в комнату, окна которой глядят на сад и лес. Вдоль стен — от пола до потолка полки, посреди пустого письменного стола водружен компьютер, дизайнерская модель, огромный монитор может потягаться с приличных размеров телевизором.

— Я подумал, что удобно будет снимать здесь. Я могу сидеть за столом, с полками и книгами на заднем плане. Вы не против?

— Да, так будет здорово, — соглашается Йохан.

— Нельзя ли поставить на окно свечу, чтобы подчеркнуть рождественскую атмосферу? — спрашиваю я.

— Я поставлю, — раздается за нашими спинами мягкий голос.

В комнату входит высокая женщина. Черные волосы, черное платье, большие серьги в форме монет, похоже, из моржовой кости.

— Ну вот вы и познакомились с моей горячо любимой супругой, ха-ха, — говорит Кристиан Хольк.

Он берет из рук жены серебряный блестящий подсвечник с зажженными свечами.

Йохан распаковывает аппаратуру. Достает профессиональную камеру — небольшую, едва ли крупнее обычной любительской. Мы приехали сюда прямиком из офиса фирмы, где взяли ее напрокат, и Йохан