Аукцион - Яна Николаевна Москаленко

– Чё надо, гоблин?

– Я принес кое-что. – Варлам достал из портфеля несколько книг и положил их на стол между отрубленными пальцами и консервами.

Блестящие яркие обложки, ровные корешки, чистая бумага. Если открыть – повеет свежей типографской краской. Книги были красивыми. Городскими. Арсений переводил взгляд с Варлама на книги, и его лицо постепенно разглаживалось, оно не стало мягче, но трогательнее – чуть-чуть.

– Варламчик… – Арсений хрюкнул, пережевывая его имя. – Варла-а-а-амчик.

– Варлам, ох Прогресс, просто Варлам. – Варлам кончиками пальцев касался разбросанных на столе предметов, сдвигая их в симметричные кучки, перекладывая одно к другому. – Так меня зовут.

– Смекнул… – Арсений свалил в кучу брови, хмурясь. – Сколько лет, сколько лет…

– Не так много, как хотелось бы, – вставил Варлам нетерпеливо, он отвык от растянутой неторопливости местной речи.

– Как тебя занесло сюды?

– Появились срочные дела. – Варлам наконец справился с кучками, не хватало одного пальца, чтобы вышло поровну, и одна консервная банка лишняя. Варлам провел рукой по столешнице, помесил в пальцах пыль и скривился.

– Деловой.

– Безусловно. Решительно так и есть. – Его снисходительный тон нагнетал напряжение: оно отскочило от хлама на столе и заискрилось.

Варлам пытался разглядеть связывающие их с Арсением нити, но они истончились, их не было видно, и привычные когда-то «беседы» больше не клеились. Арсений потер обложки книг, ощупал похрустывающие корешки и отодвинул их на край стола.

– Уезжай-ка, Варламчик. Тебе здесь делать нечего. – Арсений ткнул рукой уже в Варлама, не указывая на что-то конкретное, а обводя его целиком. – Еще и в таком прикиде.

Точно. Он стал абсолютно лишним, но слышать это от Арсения все равно больновато.

– Так и сделаю, так и сделаю. А подарок примите. Я вам должен.

– Ничего ты не должен, но спасибо. Отнесу в библиотеку, кто-нибудь да порадуется.

– Славно-славно, решительно славно, а мне пора, души не ждут! – Варлам рассмеялся, Арсений даже не улыбнулся. Этот укол отозвался еще хуже: над шутками Варлама и смеялся только Арсений, причем не показательно, а вполне себе искренне – подрагивая бородой и жмурясь до морщинок вокруг глаз. Нити не просто истончились – скорее, исчезли.

– Гадко это. – Голос Арсения поймал Варлама на выходе из мастерской, но тут же оборвался, Варлам и от этих пауз успел отвыкнуть, у него на них совсем не было времени. Местные не торопились жить, несмотря на то что в Кварталах «на жизнь» времени как раз маловато, вот они, видимо, и смаковали каждую минуту. – То, чем вы там занимаетесь.

– Ах, это. – Варлам покачал головой. – Арсений, у вас там пальцы чьи-то валяются. Вы в курсе? Не валяются, впрочем. Аккуратная кучка справа. Во-о-он там.

Для Арсения, как для жителя Кварталов, смерть была разной, и та, что водилась в Аукционном Доме, его пугала и возмущала.

– Вы убиваете людей, – отчеканил Арсений чуть ли не по слогам. – Вы их убиваете.

– О, что вы. Конечно, нет. Решительно невозможно. – Варлам будто махал перед собой руками, щупая воздух. Пусто, нитей не было. Он отсалютовал Арсению шляпой: – Хорошего дня.

Скрипнула входная дверь. Арсений ничего не ответил.

Тик-тук-тук. Варлам злился, нестерпимо хотелось унять скребущуюся в груди несправедливость, и он решил пройтись пешком, преодолевая отвращение, потому что так он мог доказать:

я горожанин.

За Варламом автоматически выдвинулись два ударника, которых он вытребовал у Рады для охраны. В Кварталах горожан терпели постольку-поскольку, но Аукционный Дом местных пугал. Н.Ч. и его детище обрастали сплетнями, жуткими до потных ладоней. У ударников Варлама на груди были вышиты буквы А.Д., этого было достаточно, чтобы на Варлама косились издали. Люди в Кварталах не боялись самых отвратительных вещей, для них удивительные низости – часть привычного уклада, но Аукционный Дом, властный, непонятный, – его квартальным не переварить. Варлам их презирал просто так (как и многих в Городе), а еще потому, что неспособность осознать величие душ казалась ему смехотворной. Сам Варлам весь прикипел к Умнице-616, Душелокатору, безмик– робному уюту лабораторий, стойкому запаху хвои.

Варлам торопливо семенил, все так же прижимая к лицу платок, надвинув еще для верности на глаза шляпу. Тик-тук-тук. Он успел забыть, как пахнут жареные крысы, еще забыл, что они снуют под ногами, сбоку, даже над головой по проводке – всюду, куда их откормленные тельца способны пролезть. Крысы в Кварталах были одновременно и бедой, и ценностью. Они – единственное, что оставалось постоянным.

крысы приносят потомство круглый год. одна такая животина за двенадцать месяцев способна родить пять – восемь раз.

Закончились торговые улицы, позади остался и душок «Жареного котика», который все равно будет мерещиться Варламу ближайшие несколько дней. Варлам вышел на пустырь. Налево – дорога к дому, та самая, по которой он бегал столько лет. Варлам до сих пор мог мысленно прочертить линию, безопасную траекторию, которая много раз спасала его от воображаемой погони. С мамой за запеченными крысами они тоже ходили через пустырь. Они шли медленно, потому что часто останавливались, подбирая камешки, чтобы потом разложить их у подъезда по кучкам. Камешки приятно оттягивали карманы по дороге к «Крыса-сносно» и обратно, Варламу нравилось раскладывать кучки – мама сильно увлекалась. За пустырем остался папа: недавно он прислал новое письмо, поздравил с очередным сезоном торгов, вскользь обмолвился, что здоровье подсдало, но это ничего, сил еще хватает. Варлам выслал лекарства и к свиной вырезке добавил деньрожденьческий шоколадный торт (впервые не по плану), но на письмо отвечать не стал. Все это лишнее, давно лишнее. Внутри, ближе к кишкам, заныла тоска, едва различимая, настолько слабенькая, что Варлам легко пошел дальше – все дальше и дальше от дома.

для этого я и приехал. все верно. все так.

Ринг – это не просто место для запрещенных в Городе развлечений. Бои были отдельной культурой, верой, идеологией, всем, на чем способна зациклиться человеческая увлеченность. Бои возвышались над остальными, даже над Королем, – при этом оставались в стороне от квартальной суеты. Причастных к боям не интересовали политика, перевороты, соперничество с Городом и местные вечеринки. В школе бывают такие ребята: слишком крутые, чтобы ввязываться в разборки остальных, слишком сконцентрированные на собственной тусовке. На ринге обитали как раз такие. Им не было дела до остальных, они посвятили себя «искусству калечения» – так они это называли. У участников боев была своя философия. Папа описывал ее как философию отстранения, но не пояснял, от чего они отстранялись. Варлам воспринимал его слова буквально и считал, что отстраняться