Милый танк - Александр Андреевич Проханов

когда он называл её библейским именем. Он чувствовал её недовольство и продолжал называть Иродиадой. Накануне она поскользнулась и подвернула ногу. Ушац тревожился, сможет ли она танцевать на ночной вечеринке у Костоньянца, который обещал дать деньги на мюзикл «Исход». И Ушац, целуя ногу, думал о мюзикле и Костоньянце. Он снял мохнатое полотенце, накинул на неё и отирал ей плечи, грудь, спину. Она чувствовала его властные прикосновения, хотела уклониться, но не решилась.

– Иродиада, позавтракаем в номере или спустимся в ресторан?

– Не называй меня Иродиада.

– Не буду, Иродиада.

Они завтракали в номере. На блюде сочились розовые доли грейпфрута, медовый полумесяц дыни, алое, с чёрными семенами, полукружье арбуза. Ирина глотала горькую душистую мякоть грейпфрута и всё той же мимолетной мыслью вообразила сад в южном солнце, дерево с розовыми и золотыми плодами.

– У меня просьба, – Ушац хлюпающими глотками пил кофе, проливал, оставляя на халате коричневые пятна, Ирине был неприятен жадно хлюпающий звук и неряшливость Ушаца. – Сегодня днем будешь танцевать в Музее современного искусства.

– Но мой вывих? Мне ночью танцевать у Костоньянца!

– Танцуй вполсилы. Я позвал людей. Мне нужен твой танец, – Ушац нежно, а потом больно сжал её руку, и она почувствовала исходящую от него слепую нетерпеливую силу, принуждавшую подчиниться. В Ушаце скапливалась удушающая сила, и он избавлялся от неё во время многолюдных презентаций. Сила изливалась тёмной огненной лавой. Танец, её голые ноги и плечи побуждали к этому бурному извержению.

– Что за презентация?

– Так, один мой знакомый дизайнер. Ничего особенного.

Зубы Ушаца сочно вонзились в алую арбузную гущу, на халат пролился сок и просыпались чёрные семечки.

В музее она увидела странное изделие, на которое ей предстояло подняться и танцевать. Изделие напоминало шалаш или стог сена, или колымагу, и она боялась, что сооружение рассыплется во время танца. Было много некрасивых и даже уродливых людей, похожих на птиц, рыб, собак и кошек своими ртами, глазами, носами, нелепых, как само изделие. Среди некрасивых людей находился автор изделия. Она старалась его угадать среди пёсьих и кошачьих носов, рыбьих глаз и птичьих клювов. Ей стало тяжело среди зверинца и захотелось уйти. Она пошла к дверям, но Ушац догнал и вернул.

– Не делай глупости! Устал от твоих капризов!

Она осталась, привыкнув подчиняться, тяготясь его гнётом, но не в силах противиться. Он заманил её в мучительную кабалу, удерживал обещанием чудесного сказочного мюзикла и выставлял напоказ на ночных вечеринках и модных презентациях.

Она уныло внимала пустопорожним суждениям, мнимым восторгам. Начинала болеть голова, пока не возник полный неуклюжий музыкант с кожаным футляром. В его руках появился серебряный инструмент. Музыкант стал его целовать. Полилась чудесная сладость, как медовый сок волшебных плодов с райского дерева, что померещилось ей в утреннем номере отеля «Сафмар».

Музыкант, целуя инструмент, стал невесомый, всплыл к потолку, летал, перевёртывался. Она, закрыв глаза, летала вместе с ним, ныряла в глубины, возносилась к высотам, пока Ушац не разбудил её сердитым окликом.

– Танцуй!

Она подбежала к берестяному изделию, взлетела на вершину и уже в полёте сбросила туфли. Босыми стопами тронула дощатую опору. Подпрыгнула и больше не касалась помоста. Её закружило, вихрь подхватил подол синего платья, расплескал волосы, и она, танцуя, не искала опоры, обрела невесомость. Музыка кружила её. Она следовала за музыкой, угадывала её переливы, ещё не прозвучавшие всплески, обгоняла музыку, влекла за собой, и музыкант предвосхищал её взлеты и круженья. Она танцевала с наслаждением, упоённо, балетные па, испанскую тарантеллу, безумный рок-н-ролл, а потом взорвалась неистовым танцем, раскалённым, безумным. Ощутила такое счастье, такое озарение, что полюбила всех, кто смотрел её танец, и всех, кто его не видел, но знал, что в морозной Москве танцует любящая прекрасная танцовщица.

Она задохнулась, сбежала с помоста, подхватила туфли и, босая, выбежала из зала, а музыка гналась за ней, хотела обнять и поцеловать на прощанье.

На фуршете люди жадно жевали, чокались. Казалось, они дождались, ради чего явились в музей. Ушац принимал поздравления, хохотал, и её раздражал его икающий смех, петушиный клёкот, и хотелось сказать ему обидное, про стариковский смех, про упавший на его пиджак лепесток красной рыбы. К ним подошёл человек и похвалил её танец, поверхностно и несущественно. В похвале не было ничего о её недавнем восторге и озарении.

– Это Иван Ядринцев, создатель «Милого танка», на котором ты танцевала. Ты, Иродиада, настоящий танкист, – Ушац засмеялся, словно икал, и в его голосе появились тирольские фистулы.

– Не называй меня Иродиадой.

– Не буду, Иродиада, – и всё тот же астматический смех.

Ей захотелось уйти.

– Проводите меня, – сказала она человеку.

– Не забудь, Иродиада, вечером у тебя Костоньянц.

В гардеробе она почувствовала, как подававший шубку мужчина задержал на её плечах руки. Она позволила ему это сделать. Она хотела досадить Ушацу, хотела, чтобы тот видел, как её обнимают за плечи. И вся её досада канула, все огорчения забылись, когда после душных залов они оказались в метели, в морозном блеске, среди пылающих, как павлинье перо, реклам. Лицо её спутника, попадая в павлинье перо, становилось золотым, изумрудным, серебряным.

Их круженье в метели среди дворцов, особняков, горящих громад. Сыпало в лицо летучим блеском, мимо летели красные угли, из неба падали волшебные светила. Вдруг открывался янтарный дворец, рубиновая звезда, и всё скрывалось в метели. Её спутник держал её под руку, вёл по сказочной бриллиантовой Москве, был поводырь, и она шла, радостно ему повинуясь. Он уводил её в другую жизнь, в чудесное будущее. Его глаза радостно смотрели на неё из метели, куний воротник его пальто был засыпан снегом. Он говорил ей, она не слушала, знала, что говорит о чём-то прекрасном, и улыбалась, и знала, что он любуется ею.

Каток на Красной площади был великолепен. В звенящей карусели неслись конькобежцы, и ей хотелось танцевать на синем льду волшебный сверкающий танец.

Собор был сказочный. Поводырь привёл её к этому чуду, к волшебной клумбе, где в снегах цвели соцветья райского сада. Он говорил ей необычное, небывалое. Никто не говорил ей такое. Его лицо наклонилось к ней, и он поцеловал её в глаза, и она испуганно поняла, что прогулка завершилась, и ей придётся возвращаться в отель «Сафмар», слушать астматический смех, не сметь сбросить со своей груди толстые ищущие пальцы.

Они медленно спускались к набережной, где млечной рекой текли огни. Прорывая метельный занавес, возникли два злодея, два убийцы, искавшие её, дабы убить. Их явление было ужасно. Они явились из будущего и в этом будущем канули. Её обнимали крепкие объятья, она прижималась к своему защитнику