Семейный Яблонь между лесными деревьями - Леонид Израилевич Лиходеев

— И кого-нибудь из твоих подруг… — начала было Юлия Семеновна, но Лаура перебила ее:

— Мать, отстань…

— Но я же хочу знать все!

Лаура отложила вилку:

— Всего ты никогда не узнаешь, мама. И знать тебе всего не надо. Правда, отец?

Краузе вздохнул. Добрые глаза его были тихи и печальны.

— Да, — сказал он, — обида, это, пожалуй, самое страшное… Но я это понял давно и был готов…

Он положил руку на руку жены:

— Я это понял в тот день, когда говорил с ним, помнишь, Юля?

— С кем? — спросила Лаура.

— С усатым.

— Ты говорил с Усатым? — удивилась Лаура.

Краузе улыбнулся:

— Говорил…

— О чем?

— О мировой революции. Он мне сказал, что не является специалистом по этому важнейшему вопросу.

Юлия Семеновна опустила голову:

— Ты его неправильно понял, Карл…

— Нет, Юля, мне даже повезло, потому что я его хорошо понял, — незлобиво возразил Краузе. — Он меня ударил первый и прямо в рану… И я понял, что бить меня будут по ранам… И не ошибся…

Юлия Семеновна смотрела на него с испугом.

— Когда ты его видел? — спросила Лаура.

Краузе снял руку с руки жены и взял спички:

— За двое суток до того, как меня захапали… После Испании.

— Ты была еще маленькая, — заторопилась Юлия Семеновна.

— Неужели? — вздернула плечом Лаура.

Юлия Семеновна опустила голову и сказала тихо:

— Я тоже была у него…

— Ты?! — расширила глаза Лаура.

— Когда тебя взяли, я добилась приема…

Лаура весело обняла ее:

— Ты у нас мать-героиня! Ну, и что же он тебе сказал? Тоже про мировую революцию?

— Лаура, — нежно, но твердо остановил ее Краузе, выпуская дым. Но Лаура не остановилась:

— А из-за папы ты тоже ходила?

— Лаура! — громче сказал Краузе.

— Из-за папы не ходила, — ответила Юлия Семеновна и робко посмотрела в глаза мужа. — Папа мне запретил это…

— Я запретил, — подтвердил Краузе. — Чтобы не навлечь беду на детей… Вы же были маленькие…

Юлия Семеновна вздохнула.

— Хрен с ним! — звонко воскликнула Лаура и вдруг посмотрела на мать с участием. — Но ты не огорчайся, мама, когда он подох — у нас бабы плакали! Старые большевички… Слышишь, мать? Одна старуха — слезами заливалась, спрашивала у кума! Он раскис и даже в санбарак ее отправил — валерьянку пить! Добрый такой кум был…

— Вот видишь, — встрепенулась Юлия Семеновна, — не все они…

— Конечно, не все! — перебила Лаура. — Этот был крупным гуманистом! Он нам говорил — кто будет хорошо работать — того будем хоронить в гробах! В виде премии! От каждого по способностям, каждому — по труду!

15

Карл Краузе получил новую квартиру примерно через месяц после возвращения. Похоже было — будто перед ним поспешно замаливают вину: ордер был на него, на жену и на дочь.

Но Настя, как всегда, оказалась предусмотрительной:

— Лаурочка нехай не едет! Мы с ней тут останемся! Дом по генеральному плану — на слом — и нам дадут по квартире!

Насте верили. Она уже была депутатом райсовета.

Настя хотела, чтобы Юличка Семеновна и дядичка Карл жили отдельно от всех: может быть, наладится у них любовь…

Квартира оказалась на Беговой. Соседство с Боткинской больницей огорчило Юлию Семеновну. Она сказала:

— Карл… Может быть, пусть там живет Иван… У них ребенок… Им нужнее.

Карл Краузе ничего не сказал. Он только согласительно кивнул. Юлия Семеновна почувствовала облегчение и даже повеселела.

И может быть, переехали бы на Беговую Иван с Анной и Танечкой, если бы не Наталья Чернецкая. Она неожиданно явилась на Молчановку поощрять Юлию Семеновну:

— Они же молодые! Это — молодая семья. Родители всегда должны помогать детям.

Юлия Семеновна не понимала, чего от нее хочет Наталья. Она куталась в платок:

— Ну разумеется… Разумеется… И Карл Яковлевич тоже хочет, чтоб они переехали… Дом этот скоро сломают по генеральному плану… И всем дадут квартиры… А пока мы потеснимся… Разумеется… Конечно, у них — ребенок… Пусть переезжают…

Наталья кинулась было обнимать Юлию Семеновну, но в двери стояла Настя:

— Ты что? Делишки свои пришла устраивать на чужой счет? Я вам всем хвосты прищучу! Я вам не дам нарушать советские законы!

— Настинька, — куталась в платок Юлия Семеновна, — но у Вани — ребенок…

— Вот пускай и добывает жилплощадь! Уже большой! А вашу квартиру я никому не отдам! Заявляю официально!

Наталья Чернецкая была непроста. Она понимала, что Настя — не Юлия Семеновна и тут ее коса, наткнувшись на Настин камень, непременно притупится и даже, может быть, выщербится. Наталья кинулась к Насте с объятьями, предназначавшимися только что Юлии Семеновне:

— Настя! Ты меня не поняла!

— Я тебя поняла! Я тебя давно поняла! Ну чего ты целоваться лезешь?

— Я хотела сказать, что очень рада за Карла Яковлевича и Юлию Семеновну! И Ваня с Анечкой будут за них спокойны! А то у вас здесь — тесно!

Когда Наталья ушла, Настя всплеснула руками:

— Ну — люди! Вот строй с ними коммунизм!

— Она как-то странно переменила свое желание, — сказала Юлия Семеновна, — она так заботливо говорила об Иване… И вдруг… Не понимаю…

— И понимать нечего! Переедете и — все!

— Неужели ты хочешь от нас избавиться?

— Тю на вас! — закричала Настя. — Она выгнать Ваньку хочет! Комнату ихнюю занять! А вы — слухаете! Всякую дрянь слухаете, а тех, кто вас любит, — не слухаете! Это я хочу избавиться? Я?! Кто на кухне спит? Кто с Лаурочкой ходил про Карла Яковлевича узнавать? Кто думает про вас день и ночь?

— Настинька, — испугалась Юлия Семеновна, — я же тебя очень люблю…

— А любите, так — слухайте! Избавиться!.. Да кто у меня есть кроме вас?! Все! Транспорт я доставлю и — живите себе!

Переезд пугал Юлию Семеновну. Новая квартира была пустой, чужой, без мебели, и она тоскливо думала о том — как они с Карлом разместятся. Как она останется с ним наедине.

Ее удивляли вещи — свидетели жизни с Карлом Краузе. Она давно забыла об этих вещах, однако Настя — помнила.

Готовясь к переезду, Настя достала из-за книжного шкафа подрамник с натянутым полотном. Это был портрет Юлии Семеновны, написанный в двадцать восьмом или в двадцать девятом году, когда Карл Краузе привел какого-то художника — молодого коминтерновца в блузе, с палитрой и красками. Палитра находилась в особом плоском ящике и краски — в ящике и кисти и все принадлежности. Юлия Семеновна позировала несколько сеансов. Художник был прилежен, портрет понравился Юлии Семеновне. Карл Краузе был в восторге.