Том 2. Дни и ночи. Рассказы. Пьесы - Константин Михайлович Симонов

Валя. Так что же, по-вашему, жизнь – елка, что ли, игрушки на нее вешать?

Глоба. А хотя бы и елка. Вполне возможно. Я не про тебя говорю, ты девушка серьезная, тебе даже со мной разговаривать скучно. Но женщина все-таки – это радость жизни.

Валя. Не люблю вас за эти ваша слова.

Глоба. А меня любить не обязательно.

Входит Сафонов.

Сафонов. Что за шум?

Глоба. У нас тут с Валентиной Николаевной снова несогласие насчет роли женщины в текущий момент. До свидания, Иван Никитич, я к себе пойду. И, как всегда, в медицинской профессии будут меня ждать неожиданности. Семь дней меня не было, и кто, я ожидал, будет живой, – помер, а кто, я ожидал, помрет, – непременно живой. Вот увидишь. (Выходит.)

Валя. Устали?

Сафонов. Ну да, устал. Мне же думать надо. А это, Валя, Валечка, колокольчик ты мой степной, – это тебе не баранку крутить.

Валя. Ну вот, стали начальником, так уж баранку крутить… смеетесь.

Сафонов. А как же? С высоты моего положения. (Усмехается.) Хотя и баранку надо с соображением крутить, конечно. Не то что ты вчера.

Валя. А что?

Сафонов. А то, что когда я с тобой ехал, сцепление рвала так, что у меня вся душа страдала.

Валя. Я не рвала. Оно отрегулировано плохо. Я ехала правильно.

Сафонов. Неправильно. И на ухабах педаль не выжимала.

Валя. Выжимала.

Сафонов. Нет, не выжимала. Ты мне очки не втирай. Ты не думай, что если я с тобой тихий, так мне можно очки втирать.

Валя. Я ничего про вас не думаю. Я только говорю, что выжимала.

Сафонов. Ну, бог с тобой. Выжимала, выжимала… Только глаза на меня такие не делай, а то я испугаюсь, убегу.

Валя. Я вас как вожу, так и вожу. Я над машиной начальник, раз я за баранкой. Понятно?

Сафонов. Понятно.

Валя. Поспали бы. Ведь уже трое суток не спите.

Сафонов. А ты откуда знаешь? Ты сама только вчера от немцев вернулась.

Валя. Знаю. Спрашивала.

Сафонов. Спрашивала?

Валя. Так, между прочим спрашивала.

Сафонов. Да…

Пауза.

Тебе сегодня ночью или завтра в крайнем случае опять к немцам идти придется.

Валя. Хорошо.

Сафонов. Чего же хорошего? Ничего тут хорошего. Послать мне больше некого, а то бы ни в жизнь не послал бы тебя опять.

Валя. Это почему же?

Сафонов. Не послал бы, да и все тут. И вообще ты лишних вопросов начальству не задавай. Понятно?

Валя. Понятно.

Сафонов. Придется тебе (оглянувшись на дверь) идти к Василию и сказать, что мост рвать будем, и все подробности, чего и как. Но только это запиской уже не годится. Это наизусть будешь зубрить, слово в слово.

Валя. Хорошо.

Сафонов. Да уж хорошо или нехорошо, а надо будет. Два раза ходила и в третий пойдешь, потому что родина этого требует. Видишь, какие я тебе слова говорю.

Валя. А знаете, Иван Никитич, все говорят: родина, родина… и, наверное, что-то большое представляют, когда говорят. А я нет. У нас в Ново-Николаевке изба на краю села стоит и около речки две березки. Я качели на них вешала. Мне про родину говорят, а я все эти две березки вспоминаю. Может, это нехорошо?

Сафонов. Нет, хорошо.

Валя. А как вспомню березки, около, вспомню, мама стоит и брат. А брата вспомню – вспомню, как он в позапрошлом году в Москву уехал учиться, как мы его провожали, – и станцию вспомню, а оттуда дорогу в Москву. И Москву вспомню. И все, все вспомню. А потом подумаю: откуда вспоминать начала? Опять с двух березок. Так, может быть, это нехорошо? А, Иван Никитич?

Сафонов. Почему нехорошо? Это мы, наверно, все так вспоминаем, всяк по-своему.

Пауза.

Ты только, как там будешь, матери скажи, чтобы она с немцами не очень ершилась. Она нужна нам, помимо всяких там чувств. И потом, – ты ей это тоже скажи, – я ее еще увидеть надежду имею.

Валя. Хорошо, я скажу.

Пауза.

Сафонов. Ну и сама тоже. Осторожней, в общем. Сказал бы я тебе еще кое-что, да не стоит. Потом, когда обратно придешь.

Валя. А если не приду?

Сафонов. А если не придешь, – значит, все равно, ни к чему говорить. (Накрывшись шинелью, укладывается на диване. Лежит, открыв глаза.)

Валя. Ну и засните. Хорошо будет.

Сафонов. Совсем спать отвык. Не могу спать.

Валя. А вы попробуйте. Я вам песню спою.

Сафонов. Какую?

Валя. Какую детям поют – колыбельную… (Запевает.) «Спи, младенец мой прекрасный…» Вы бы уж побрились, что ли. А то какой же это ребенок – с бородой.

Сафонов. Хорошо, вот ты вернешься, я побреюсь.

Валя. А если не вернусь, так и бриться не будете?

Молчание.

Придется уж вернуться, раз так.

Сафонов. Не могу спать.

Валя. И песня не помогает?

Сафонов. Не помогает.

Пауза. Сафонов закрывает глаза и мгновенно засыпает.

Валя (не замечает этого). Знаете, Иван Никитич, а я вот не боюсь идти. В первый раз боялась, а теперь нет. Мне кажется, что приду обратно сюда, чтобы вы побрились. А вы будете ждать. И все будут. Чего вы молчите? (Замечает, что Сафонов спит.) Вот и заснул. А говорил, спать не могу. (Тянется к нему. Ей, видимо, хочется разбудить его. Преодолевая это желание и уже не глядя на него, прислонившись к столу, тихо допевает.) «Провожать тебя я выйду, ты махнешь рукой…».

Молчание.

Занавес

Действие второе

Картина четвертая

У Харитонова. Старый добротный дом частнопрактикующего провинциального врача. Большая столовая, очевидно служащая общей комнатой. Несколько дверей. Два стенных шкафчика – один с посудой, другой белый, аптечного вида. На сцене за чайным столом Розенберг и Вернер. Вернер, прихлебывая из рюмки вино, зубрит что-то вполголоса.

Розенберг (открыв дорожный чемоданчик, раскладывает перед собой разные сувениры: фотографии, документы). Что, Вернер, все практикуетесь в русском языке?

Вернер. Да, практикуюсь.

Розенберг. Это хорошо. Нам тут долго придется быть.

Вернер. По-вашему, война…

Розенберг. Война – нет, недолго. После войны. Завоеватель может презирать народ, им покоренный, но он должен знать его язык, если бы даже ему пришлось лаять по-собачьи. В чужой стране никому нельзя верить, Вернер.

Вернер. Но вы же верите Харитонову?

Розенберг. Да, потому что он мерзавец. И если русские придут, они его расстреляют. Но его жене я уже не верю. Они могут прийти и не расстрелять ее. И уже по одному этому я ей не верю. (Продолжает разбирать