Одарю тебя трижды - Гурам Петрович Дочанашвили

при этом непослушная, непокорная… И хотя он не видел во мраке, упрямо смотрел на глину в горсти, чьей-то рукой уже смятую, сбитую, вроде бы податливую, но нет, увы. Смял, скатал, вылепил нелепую, наверное, страшную женщину — не видать было ничего… Но она, эта уродина, была как надежда; зачем, почему — не ведал, но упорно наобум приделал женщине голову, руки. А в лесной темноте прокричала вдруг птица, и, будто застигнутый в чем-то дурном, женщину-глину в страхе бросил в поток, и безжалостно так, словно она была виновата в жутком крике, а в том месте, куда упала женщина-глина, река засветилась, — побледнел, побелел Доменико, и как странно, как по-разному взирали они друг на друга, изничтоженный ужасом, он не мог оторвать своих попранных глаз от водяницы — в реке на коряге, растопырившей корни, колыхавшей их призрачно, словно злобное чудище — руки кривые, сидела женщина, ее светлое тело желтовато сияло, лиловато мерцало, под зловещими, злобными пальцами тяжко струились грузные волосы, и что было страшнее всего — глядела в упор, недоверчиво, и глаза ее жутко зеленым и желтым лучились. Что нужно было скитальцу в этот час у потока, что пригнало его, что заставило… Впрочем, не его вина, всеми нами движет иной раз чужая воля и сила, но не знаем этого сами порой. И встал Доменико, не знал, отвернуться от жути или лучше смотреть, — нет уж, лучше к ней лицом быть, и застыл, не дыша, безмолвный как лес; но подул ветерок, и в лесу шевельнулись неясные тени, тень скользнула черно по стволу… Отшатнулся скиталец, едва не упал, удержался, однако, огляделся — было темно, непроглядно, но в лесной глуши таилось столько незримо враждебного… Протер глаза и упрямо всмотрелся во мрак, и страшной, жуткой была тишина — необъятная, всеобъявшая… Все вобрала в себя тишина — и злобно бурчливый шелест потока, и ветерок, обширный, просторный и все же шнырявший в дремучем лесу, среди веток, гибкой, юркой змеей, и грохочущий гул, подавлявший, глушивший, была в ней угроза, глухой чернотой придавившая плечи, но больше всего наводила жуть безучастность тишины — грозное, особенное неведение. Прижался к стволу, влепился в него, затаился и будто приободрился, как снова вздрогнул испуганно — за деревом поджидал его кто-то. «Ага-а, явился, скиталец, сам, своими ногами пришел, не уйдешь теперь!» — как доволен был, как злорадствовал, но кто, кто это был! Не решился взглянуть Доменико, подался назад, попятился, не отрывались ноги, прибитые страхом к земле, припал к другому стволу, обернулся и обмер — рядом таился кто-то еще… за каждым деревом кто-то стоял… Осажденный, обвив руками голову, сгорбившись, дрожал с головы до пят, тряслись плечи, руки, колени, но страшнее всего было спине. С чернеющих верхушек впивались, пронзали чьи-то взгляды, невидимых, неведомых, и надвигались, грузно опускались все ниже, давили. Не вынес, сорвался с места, устремился, спасаясь, к потоку, ошалело кинулся в воду и на дне различил белый камень — светлел озаренно, но, прежде чем радость заглушила бы страх, на коряге возникла та женщина, лиловатая, желтая! — и опять посмотрела в упор; удивительно ясно и смутно он видел, как кривились ее губы в улыбке, и мерцали глаза, зеленея, желтея, и струили лучи ледяные, и кто-то легонько ударил ошалевшего в спину, стиснул пальцами ребра, собираясь поднять, и, противясь, Доменико рванулся, но тщетно, сами ребра его оковали, холодные ребра, обхватили, сдавили, душили. И он прыгнул на берег, оступился, кое-как удержался и укрылся за деревом, задыхаясь, обнял руками, прижался, свежо было в лесу, кора холодила, холод разлился по телу ознобом, отпрянул — за деревом рядом кто-то стоял, и тут кто-то был! Снова рванулся к полянке, выбежал на середину, но все равно вокруг и рядом что-то всходило, подступало, нестерпимо вздымалось, разрасталось и ширилось, раздуваясь, навалилось на все, слилось в единое, неодолимое — страх! Страх — цветок ночи. Он пал на колени, круто согнулся, зарылся лицом в траву, вытянул ноги и, распластавшись, в отчаянии вырвал траву, запустил пальцы во влажную землю, ожесточенно выскреб ее и отбросил подальше: исступленно копал себе яму — укрыться, и вскинулся разом, так резко, будто стегнули — издали, из лесу, колыхаясь, надвигался, пробивая тьму, свет. «Идет, он идет…» И не видя спасенья, неистово терся щекой о землю и снова лихорадочно скреб. Кто «он» — не ведал, наверное, страшное… чудище… «Идет, он идет!» Повалился ничком, заслонил руками голову — и теперь страшнее всего было затылку. «Идет, пришел…» Смял его страх, и руки безвольно упали на землю, и дрожь унялась — смутно доносились шаги; тяжко вдавленный в землю, он лежал в ожидании удара, сокрушительно беспощадного, но и ожидание скоро иссякло, и опять-таки выручил страх — и вновь ощутил ненадолго затылок, и вновь навалился дурман, и он уносился в туманную даль, исчезал, расплывался, оставив бессильное тело на изрытой земле… Отрадно было исчезновенье, и все же очнулся и от страха снова налился свинцом, и два слова — всего два слова — звеняще перекатывались через него: «Пришел, пришел…» Хотел подняться — не смел… и лежал, уткнувшись в землю лицом, вбирая невольно запах ее, утешающий, содрогающий, и когда пришедший опустил на плечо ему руку, обожгло давно зажившую рану, и вспомнил Мичинио, слова его о том, что любовь движет землей, — вспомнил и с надеждой, с верой воздел голову — да, отец был… И во тьме виделся пятном. Доменико быстро присел, радость разлилась по иссякшим жилам, голова закружилась, упала на плечо. Посидел немного так, закрыв глаза, собираясь с силами, и опять разволновался — отец отошел шага на два и смотрел на него испытующе, и Доменико хотелось услышать что-то нужное, непременно чтоб успокоило, — слова хотел, жаждал нескольких слов, подвинулся к отцу и, коснувшись легонько его колена, вскинул глаза, спросил моляще:

— И мне нечего бояться?

Отец посмотрел на него задумчиво, потом положил руку ему на голову и сказал:

— Да, нечего бояться.

Пало бремя с души, он вздохнул облегченно и, волнуясь, хотел рассказать все отцу, все, что было с ним, что пережил, перенес за годы скитаний, но, взглянув на отца, понял — отец знал все, прекрасно знал все — таким был взгляд его, и Доменико смешался, опустил смущенно глаза. И ждал чего-то, что-то должно было случиться, ждал приговора отца, и отец сказал:

— Дважды жаловал тебе Одеяние, Доменико. Одарю тебя в третий раз — одарю тебя Словом.

Что это значило, что сказал отец… Доменико присел, растерянный.

— Знай,