Трио-Лит 1 - Сергей Валентинович Литяжинский

«Вот бес! — думал про себя Михей. — Надо же мне было подобрать его на тракте!»

Одно-единственное за весь тот день облачко закрыло солнце.

— Хорошо. Хоть глаза отдохнут, — сказал учитель и провёл по ним ладонью. И, убрав её, сразу различил на горизонте четверых всадников. Облачко отступилось от солнца, и всадники исчезли в его лучах.

— Это кто там на горизонте?

— Где ты увидел?

— Да солнцу встреч. Не видишь?

— Ой, вижу. Как бы это не по твою душу, — строго смотря в глаза попутчику, сказал Михей, — товарищ уполномоченный.

Только что эта мысль уколола его сознание, и он выпалил её, не задумываясь.

— Дурак! Шёл бы я пешком, будь я уполномоченным. Я учитель! — сказал учитель и нервно схватился за свой портфель. Расстегнул. Вытащил из него маузер в кобуре, кипу бумаг, какой-то мешочек и всё это сунул под седалище. Потом вынул из портфеля и одел очки. «Так-то лучше, — подумал Михей, — интеллигентнее». Учитель сел ровно и злобно смотрел на медленно приближающихся всадников. Первым ехал пожилой казак, безоружный. За ним трое калмыков, все с винтовками. Один калмык на привязи вёл порожнюю кобылицу. Кляча Михея тоже не останавливалась. Саженей за двадцать пожилой казак прокричал:

— Здорово, Михей! Живой ещё?

— Пока живой. Что мне будет…

— Как мать, как детишки?

— Слава Богу, Акинфий Фомич, все живы!..

— Земельку свою скоро пахать будешь?

Казак вроде как говорил с Михеем, а сам уставился на учителя.

— Это рано ещё. Обожду.

Поравнялись. Калмыки закружили медленно вокруг тарантаса. Акинфий Фомич подъехал вплотную, не сводя глаз с попутчика Михея. Склонившись с седла, он смотрел учителю прямо в глаза.

— Товарищ уполномоченный? — сухо спросил казак.

— Я учитель, — прозвучал твёрдый ответ.

— Ехал бы он со мной, будь уполномоченным, — подал голос Михей, — ему бы тачанку выделили.

— Всяко бывает, — как и прежде строго говорил казак, — бумага есть?

Учитель полез в портфель, но один из калмыков вырвал его и отдал Акинфию Фомичу. Тот между старорежимных учебников нашёл листок, сложенный вчетверо. Развернул и сказал калмыку:

— Неграмотный я, Каюм, посмотри сам.

Каюм заржал и ответил:

— Сыдболча Каюм, гызыр лы бак, гызыр лы бек. Га, га, га…

— Михей, ты прочти.

«Проверяют Михея» — думалось попутчику.

— Читай, Михей, читай правильно. Печать-то с серпом и молотом я разглядел, а что написано?

— Товарищ Нежданов Борис Иванович, учитель словесности, естественных и прочих наук, направлен в станицу Осеньщина ради организации школы. Выдано 10 апреля сего года. ГубСовНарХоз Народный комиссар Великаннов П.П.

Учителю вернули чернокожий портфель и мандат.

— Ну, лады, коли так. — Пожилой казак махнул своим спутникам расступиться и ехать дальше. — Айда.

Калмыки так же медленно, как и прежде, тронулись за Акинфием Фомичом. Каюм запел что-то про санбайну. Михей ещё раз достал кисет и скоро уже задымил новой козьей ножкой. Учитель сидел ни жив, ни мёртв.

— Поедем, что ли? Вечер уже, — заговорил Шахматов, и тарантас последовал за лошадкой. Учитель благодарно посмотрел на Михея и, вырвав из его руки самокрутку, жадно затянулся. Михей с трудом подавил улыбку.

— Кто это был? — тихо спросил пассажир.

— Это? Старик Акинфий Поздняков, подъесаул в отставке, ещё с японской. Активист наш и первый председатель комитета бедноты. Самый преданный вам в округе человек. Поротый белыми за то, что коня своего в степь пустил, лишь бы им не отдавать. Самооборону от банд он организовал. Три отряда из калмык. За тобой они, наверно, ехали, товарищ уполномоченный! Кобылу тебе вели!

И Матвей, наконец, дал волю смеху. До слёз истерил, до коликов в животе. Даже лошадь оглядывалась. Чуть из тарантаса не выпал. Попутчик его схватился за голову:

— Что ж ты, контра, молчал? Что же ты меня компрометировал!

— Так ты мне сам сказал: «дурак — я учитель!» Я ж тебе подыгрывал!

Уполномоченный матерился на чём свет стоял. Спрыгнул с седалища, достал из-под него кобуру, потряс ей и сунул обратно в портфель, потом бумаги и мешочек с печатями. Шахматов продолжал смеяться и плохо расслышал его слова:

— Хорошо смеётся тот, кто смеётся последний.

В придонном слое

Выслушав меня, узбек насупился. Повисла пауза. Глядя в глубину горизонта, он стал медленно снимать свои строительные перчатки. Сосредоточенно, театрально, не моргая, палец за пальцем. Выражение его лица не менялось, и я невольно подумал, уж не хочет ли он вызвать меня на дуэль? Я всплеснул руками и продолжил:

— Ты меня слышишь? Тимур! Ты хоть понимаешь, чем это сулит? Никто уже не вспомнит старого. Перепишешь и всё: достаток, Ташкент, свобода. Калым заплатишь. Новый дом поставишь. А?

— Ёк! — неожиданно внятно ответил он побелевшими губами.

Перчатки упали на мешки с цементом. Качнулся знойный воздух. Потом ещё раз, и я увидел, как небо перевернулось в его глазах. Увидел, как он пожалел о своём выборе.

Поднялся он почти сразу и, хромая, побежал к лифту. Мне показалось, что слёзы блестели у него на щеках. Слёзы ярости и бессилия. Он не знал, что делать, не знал, что ответить. Руки, пытавшиеся захлопнуть замок подъёмной люльки, заметно тряслись. Где-то далеко под ногами шипела хищной змеёю московская улица. Загородные пейзажи утопали в лучах утомлённого светила. Вместе с солнцем воздух тоже казался уставшим и каким-то пустым, и каким-то чужим, как будто я дышал им без разрешения. Не надышишься, одним словом. И в эти секунды я почувствовал на себе разочарованный взгляд Вселенной. «Эх», — вздохнул космос.

— Это моя книга! Моя, моя, моя! — прокричал Тимур без акцента и нажал кнопку движения вниз. Вниз, на родину, в безнадёжную Азию, в которой он никогда не мог найти себе места.

Севaстьян Протопопов

«Железный хромец»

* * *

«Чёрным днищем огромного ледокола над Европой нависло Позднее Средневековье. Услышал плохую рифму? Вероятно, лёд дал уже первые трещины. Ещё пара месяцев и ледокол окончательно сядет на мель. Из пробитых топливных баков смрадной струёй хлынет высокооктановая горючая жижа драгоценнее золота и смертельнее цианида. Мало кто, один, наверное, из нескольких тысяч, устоит зачерпнуть из неё бокал-другой в качестве хотя бы таких дивидендов. Не зря же мы столько лет терпели друг друга. Не зря сообща созидали стены нового храма. И из общедоступной струи каждый будет торопливо черпать и черпать свою лёгкую смерть, пока не нашёлся какой-нибудь сумасшедший и не поднёс к ней горящую зажигалку, и не превратил безболезненный, затянувшийся праздник заката цивилизации в агонию».

Перечитав несколько раз это письмо, Фёдор Ильич остался доволен. Даже закурил, забыв, что он