Циньен - Александр Юрьевич Сегень

— Что вы там натворили, разбойники? — оглянулся с переднего сиденья Ли Ханьцзюнь.

— Мы? — откликнулся Конфуций. — Ничего особенного. Мы просто прогуливались по залам консульства в качестве экскурсии. Но Лю Жэньцзин так сильно пылал классовой ненавистью, что пламя от него перекинулось на портьеру, и она возгорелась. Нет ничего более прекрасного и непонятного, чем природа огня!

— Надеюсь, этого никто не видел?

— Никто. Ли Ханьцзюнь, за кого ты нас принимаешь! — возмутился Книжный Червь.

А на галерке шел разговор по-французски:

— О чем они говорят? — спросила Ли.

— О том, что пожар, пылающий в самой России, перекинулся на российское консульство в Шанхае, — ответил Ронг.

— А куда мы едем? Я сошла с ума! Вот безумная! Но до чего же хорошо это безрассудство!

Ронг сорвал с лица маску и, набравшись храбрости, жадно приник губами к губам Ли. Тотчас же и смутился. Первый поцелуй получился коротким.

— Что это было? — спросила богиня луны.

— Бабочку моих губ давно манили лепестки твоих прекрасных уст, — ответил храбрый Тигренок. — Не улетай, бабочка! Вернись скорее! — И Ронг снова приник губами, на сей раз увереннее и дольше.

В отличие от первого, второй поцелуй не остался незамеченным. Ли Ханьцзюнь и Мин издали возгласы веселого восторга. Книжный Червь сморщился от негодования:

— Ронг! Что ты делаешь? Ты знаешь, кто она?

— Моя невеста!

— Твоя невеста — дочь генерала Донского, нашего лютого классового врага!

— Правда?

— К сожалению, правда, и тебе не видать ее как своих ушей, — подтвердил Ли Ханьцзюнь.

— Ты — дочь генерала Донского? — спросил Ронг, возвращаясь из китайского языка во французский.

— Да, конечно, — ответила богиня луны. — А ты разве не знал?

— Нет, откуда мне это было знать?

— Теперь ты узнал — и что?

— О, лучше бы ты была у генерала кухаркой!

— Но почему, Мяу?

— Потому что мы — молодые китайские коммунисты и наша цель — бороться с такими, как твой отец.

— О Боже! Не может быть! Так не должно быть! — Богиня луны закрыла лицо руками, но не разрыдалась, а расхохоталась.

Машина выскочила на мост Вайбайду, с которого было хорошо видно, как над зданием российского консульства встает облако дыма, а в окнах здания полыхает огонь. Го Леан остановил машину, а Ли Ханьцзюнь, Мин и Лю встали, чтобы лучше разглядывать происходящее на левом берегу реки.

— О, не закрывай луну своего прекрасного лица облаками рук! — сказал Ронг богине Чан Э. Он взял ее руки, отвел их от ее лица и в третий раз приник к губам.

Никто не видел этого третьего, долгого и страстного поцелуя, все были захвачены зрелищем пылающего здания.

По мосту мимо их автомобиля с ревом пронеслись пожарные машины.

* * *

На территории консульства уже не звучала музыка, вместо нее в полутьме метались крики, возгласы возмущения, кто-то негодовал:

— Ни в России, ни здесь нам житья нет!

А кое-кто уже спешил покинуть тонущий и горящий корабль, жалобный осколок великой Российской империи.

Донской и Донская чуть ли не за грудки схватили Трубецкого.

— Где моя дочь? — спросил генерал.

— Где наша дочь? — спросила генеральша.

— Откуда мне знать? — сердито отвечал полковник.

— Как откуда! Разве вы не жених ей? — взвизгнула Маргарита Петровна.

— Да какой там жених! Она знать не хочет, как меня зовут!

— Так сами же себя и вините за это, голубчик, — горестно заявил Александр Васильевич.

Двое даосских монахов уже лыка не вязали. Едва стоя на ногах, один из них смеялся, глядя на пожар:

— Гори! Гори, Россия-матушка!

Другому, напротив, было не до смеха. Он готов был разрыдаться:

— Там ребенок сгореть может! Спасу!

Монах Григорьев бросился в сторону горящего здания, монах Самсонов пытался его задержать, они сцепились друг с другом у входа, прямо под портретом Гроссе.

— Да какой ребенок, очухайся! — кричал Самсонов.

— Маленький такой. Крошка! Его забыли в колыбельке, он сгорит! — вопил Григорьев.

— Да нет там никакого ребенка!

— Убери руки!

— Не уберу!

— Отцепись от меня, тебе сказано!

— Сгоришь, дурень!

— Я дурень?!

Григорьев вырвал руку из цепких лап Самсонова и подарил приятелю вескую зуботычину.

— Ах вот как! — Самсонов схватил друга за грудки, и они стали бороться. И в это трагикомическое мгновение сверху на них упал портрет консула Российской империи в Шанхае Виктора Федоровича Гроссе. Выполненный из тонкого картона, но заключенный в тяжелую дубовую раму, он рухнул с такой силой, что голова Григорьева проткнула его, и даосский монах оказался в новом карнавальном костюме, не понимая, в чем дело, потащил за собою портрет, покуда Самсонов не освободил его.

Вместо музыки зазвучали клаксоны пожарных машин. Замелькали пожарные, засуетились, разматывая пустые, голодные шланги, которые вскоре превратились в толстых, сытых удавов.

— Скорее! — кричал Виктор Федорович. — Умоляю! Спасите! Голубчики! Китайчики мои!

— Содом и Гоморра, — вдруг, как припечатал, произнес изрядно подвыпивший отец Лаврентий Красавченко и осенил горящее здание широким крестным знамением. — Господи, спаси и сохрани!

* * *

А шикарный трипль-фаэтон Ли Ханьцзюня рассекал шанхайскую ночь, скатившись с моста Вайбайду, помчался по правому берегу реки Сучжоухэ в сторону парка Хуанпу.

Ронг и Ли снова целовались, и теперь все опять обратили на это внимание.

— Мяо Ронг! Перестань целоваться с дочкой классового врага! — негодуя, требовал Книжный Червь.

— Отстань от них, Лю Жэньцзин! — рявкнул на него Ли Ханьцзюнь, а Конфуций изрек цитату:

— Человек, ни разу не влюблявшийся в женщину, опасен для общества и не способен к добродетели.

Ронг и Ли перестали целоваться и, пьяные от любви, взглянули на своих попутчиков.

— Остановите машину! — потребовал Тигренок.

— Зачем?

— Остановите, мы хотим тут выйти.

Ли Ханьцзюнь толкнул Го Леана в плечо:

— Остановись на минутку!

Автомобиль остановился. Ронг встал, взял за руку Ли:

— Выходим!

— Зачем?

— Не спрашивай, просто иди со мной,