День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

Незнакомая, невиданная плавность открылась внутри, полетное насладительное беспокойство, которое нельзя было ни понять, ни осознать.

А потом что-то вспыхнуло и ожгло его. Он хрипло вскрикнул.

Изумленно-подавленным шепотом, не открывая глаз, едва разняв спекшиеся губы, спросил:

— Что… это было… Зоя?

Она сначала щекой, затем губами коснулась его мокрого лба.

И он, устало-расслабленный, успокоенный, упал в пуховый, беспамятный сон.

7

А утром ни за что не хотел просыпаться.

Впросонках, перекатываясь с боку на бок, истомно чмокал губами и слышал, все отчетливее и отчетливее различал сквозь сладкую муть дремы ненужные, мешающие голоса.

— …Успокойся. Я не собиралась с ним спать.

— Нет, это непостижимо! Она не собиралась! Кой черт не собиралась, когда приготовила ванну!

— Не кричи. Разбудим.

— И черт с ним. Пусть убирается.

— Не трогай его, слышишь? Я рассержусь.

— Зацепило?

— Не твое дело.

— Этот тупой, толстокожий юнец?

— Представь себе.

— Не поверю, нет. Чем? Как? Что ты в нем нашла?

— Чистоту.

— Что-оо?.. Ха!

— Можешь смеяться сколько угодно…

Один голос был уютный, домашний, второй чужой и дикий — голос этот будто грубо тряс Скоромцева, выдергивая, выталкивая за черту, от края сна, в явь.

— …Детей ей развращать захотелось.

— Не хами. Возьми себя в руки. Иначе выставлю вон.

— Извини, что оскорбил.

— Поди прочь.

— Чуть позже.

Скоромцев открыл глаза. Сон совсем отлетел. Увидев Зою и Борю, стоящих друг перед другом и говоривших непримиримо, дерзко и непонятно, он поспешно закрыл глаза и затих, испуганно вслушиваясь и соображая.

— …Деградируешь, мать.

— Возможно.

— Я не позволю.

— Поди прочь. Почему ты решил, что я твоя собственность?

— Пока нет, но будешь.

— Не хочу тебя видеть. Ты поглупел.

— Ожесточаюсь, это правда. Но — по твоей милости. Не видишь?

— Вижу.

— И тебе наплевать на меня?

— С высокой колокольни…

Испуг прошел. Всплыло все — вечер, Зоя, ночь.

Скоромцев лежал не слыша, слушал, о чем говорят Боря и Зоя, я неторопливо перебирал в памяти, пересматривал наново то, что случилось с ним. «Я был счастлив, ма, слышишь? Счастлив! Вот что это такое — счастье. Теперь я знаю». Чем подробнее и отчетливее он припоминал, чем глубже переживал минувший вечер, тем бесстрашнее, веселее, отчаяннее делался. Заслонялся, отгонял голоса. Настоящего он не хотел — хотел, чтобы было с ним сейчас только то, что было, было недавно, вчера. Верил и не верил, что все это было с ним, и, когда верил, ликовал. «Ой, ма, если бы только знала, что случилось с твоим сыном». Опять, он чувствовал, овладевала им шквальная радость — как давеча вечером, там, в телефонной будке, когда он плясал после разговора с мамой…

А Зоя и Боря продолжали говорить. Да пусть говорят. Пустое все. Мелким, никчемным, снижающим высокую минуту показалось ему вслушиваться в их обоюдную досаду, раздражение, препирательство, пытаться понять, что с ними, что они не поделили… Да бог с ними совсем. После всего того, что было с ним, какое это имеет значение?.. «Ма, родная моя, мамулечка, я так счастлив».

Скоромцев, дурашливо, полно улыбаясь, смело и прямо сел на кровати:

— Здравствуйте, друзья. Доброе утро вам.

Прерван ссорный спор, Зоя и Боря какое-то время с одинаковым внезапным вниманием рассматривали его.

— Почему вы молчите? Доброе утро вам. Всем доброе утро. Я не хочу, чтобы кто-то ссорился в такое утро.

Зоя тихо сказала:

— Доброе утро.

И, опустив глаза, прошла и встала за отворенную дверцу шкафа.

— Его благородие проснулись, — недобро, язвительно сказал Боря. — Прикажете кофе в постельку?

Он был чисто выбрит, свеж, в сером, ладно скроенном костюме — совсем не тот неряха, каким показался вчера.

— Не нужно, я кофе в постель не просил, — простодушно сказал Скоромцев; он сразу сгас. — Вы, пожалуйста, выйдите, я оденусь.

Боря, злобно скривившись, метнулся в угол, собрал одежду и комком швырнул ее Скоромцеву в лицо.

— Убирайся, поганец! Убирайся, пока цел!

— Прекрати! — перекрикнула его Зоя.

— Почему он сердится, Зоя? Что я ему сделал?

— Почему, да? Почему?.. Ублюдок…

Зоя быстро подошла к Боре, взяла его за плечи, мягко развернула и повела к двери.

Повинуясь, он уходил неохотно, часто оборачивался и гневно смотрел на Скоромцева, нисколько не остывая, напротив, будто усиливая взглядом угрозу.

Зоя закрыла за ним дверь, сухо сказала:

— Вставайте, Женя. Действительно пора.

— Что я ему сделал, не понимаю?

— Вставайте, вставайте. Не обращайте внимания.

В долгом, до полу, легком халате она казалась выше, изящнее. Не ходила, гордо плавала по комнате. Сейчас она нравилась Скоромцеву даже больше, чем вчера. Совсем, совсем другая — свежая, утренняя; спокойная, уверенная, деловая; никакого интереса к нему, никаких заискиваний, никакой слабости, и, как ни странно, это нисколько не огорчало его, напротив… «Вот она, оказывается, какая, — подумал Скоромцев. — Закрытая, далекая… Неужели ночь и вечер со мной провела она?»

Теперь он точно знал, что фальшь и наигрыш, которые он почувствовал вечером и отнес тогда за счет ее тоски и одиночества, были в ней от чего-то тайного, нехорошего, от чего-то такого, что ей понадобилось скрыть, а скрывать без фальши и наигрыша она, должно быть, не умела… Глупо и жаль. Прямая, холодная, такая, как сейчас, она бы вернее околдовала его, если, конечно, именно это ей было нужно…

— Поторопитесь, Женя. Мне некогда.

— Вы уходите?

— Да.

— На работу?

Она замешкалась.

— По делам.

— Может быть, позавтракаем вместе?

— Нет.

Не ожидая столь резкого отказа, Скоромцев расстроился и недовольно стал копаться в разбросанной по постели одежде.

— Я должна вам сказать, Женя, — закурив сигарету и прислонившись к стене, отчужденно, почти враждебно заговорила Зоя. — Вы ошиблись во мне. В общем, не за ту приняли… Короче. Деньги я у вас взяла. Все, кроме трех рублей, — это вам на такси, чтобы доехать к маме… Возражать, звонить в милицию не советую. Все равно доказать вы ничего не сможете. И, не забудьте, — Боря. Он человек горячий, отчаянный… До сих пор вы были благоразумны. Советую спокойно и быстро одеться. И ехать домой. К маме… Что вы на меня смотрите?.. Да, я такая.

— Нет, нет, — затряс головой Скоромцев. — Нет.

— Нет?

— Не верю. Никогда не поверю, нет.

— Одевайтесь, Женя. И побыстрее.

Он побледнел. Немощно согласился:

— Да-да, я как раз хотел.

Его придавило, смяло то, что стояло за словами Зои. Так вот она кто?.. Вот, значит, почему ему все время что-то мешало. Мешало довериться, приблизиться, влюбиться, хотя он и доверился, и приблизился, и почти влюбился. Да-да, постоянно что-то скреблось, царапалось. Не случайно ему тогда мелькнуло, что она воровка… «Что мне делать, ма? Она воровка. А я