Дворики. С гор потоки - Василий Дмитриевич Ряховский

— Паша, ты, сокол, знаешь, куда идешь-то? — И, поймав его растерянно-широкую улыбку, опять повернулась к Петру. — Муж знает, и я знаю. А мне без него делать нечего. Пиши, Петр Иваныч, веселей, пока не остыло!

А тем временем не терпящий безделья Пашка Илюнцев уж осматривал принесенное оружие. Винтовок хватало почти на всех. Были дробовики, револьверы, офицерские шашки. И после всех вернулся из дома Семен Ионкин, — он втащил за собой пыльный, наглотавшийся ржаной мякоти, неуклюже осевший к земле пулемет. Все ахнули, а Семен, подавляя улыбку, Дурашливо сказал:

— Воевать — так уж по всем правилам. Недаром я все плечи спарил с этим дьяволом. Он свое заработает.

Отдохнувшее от царской войны оружие снова шло в дело.

Отряд выступал в ночь. Из Зверева повечеру дали знать, что красноармейцы прибыли туда днем, все готово к выступлению и группы добровольцев начали прибывать.

Люди не расходились, словно каждый опасался, что дома, оторванный от всех, он утеряет решимость, разжалобится на плач жены, детишек. Сюда приносили сумки с сухарями, со сменой белья, здесь же проходило короткое прощание, и всем верилось, что впереди нет ничего страшного, утром все вернутся домой к уборке скотины, к завтраку с разварной картошкой, с квасом и сочно похрустывающей на зубах редькой… Отдав распоряжение запрягать лошадей, Петр вышел на улицу. Ночь была светлая. Полная луна стояла в небе высоко, и морозный круг обнимал ее огромный, в полнеба. На изгибе стежки за угол Петр столкнулся с Доней. От неожиданности Доня выронила из рук узел и с напускной строгостью сказала:

— Без тебя некогда, а ты тут под ногами вертишься…

Она сделала попытку обойти Петра, но он загородил ей дорогу. Тогда Доня, словно принимая тайный вызов, положила узел к ногам и подняла на Петра темные, с зеленоватыми искорками глаза.

— Зачем уходишь ты?

— А зачем других ты уговариваешь идти?

— Им надо. От их шага зависит судьба революции. Настает испытание.

— Для меня тоже испытание. Без Пашки дня не проживу.

— Любишь очень?

— Я и тебя любила, разве не помнишь?

— Мне и сейчас без тебя трудно жить стало, Доня.

Петр протянул вперед руку, но Доня оттолкнула ее и гордо вскинула голову. Но так было одну неуловимую секунду. Опять Доня близко заглянула в глаза Петру и сказала почти шепотом, и в этом шепоте были надежда, призыв и счастье:

— Не мешай мне. Хочу на простор вырваться. И с Пашкой, Ах, Петя, сколько радости в хорошей любо́ви! А теперь слушай, В нашей бане под печкой кирпич справа вынимается. Там старик оставил мне… Ты возьми на дело. Мне не нужны. Трудно будет, возьми. Я-то… еще неизвестно…

Петр крепко сжимал руки Дони. Они были холодны и мелко, заражающе дрожали. Он ждал, что сейчас Доня скажет такое, после чего не будет недомолвок, не будет сожалений о потерянном, — начнется полоса жизни, полная света, дерзости, озорства и счастья.

Но она ничего не сказала больше, — порывисто обняла его и поцеловала в губы.

Девятнадцатый год зачинался в тягостях новых испытаний. Теряя территории, сужая границы, страна сжималась в судорожный кулак. Фронтам и бандам терялся счет. Пролетарские центры неустанно провожали все новые и новые отряды, шедшие на усиление Красной Армии. Деревенская беднота познавала хитрую науку партизанщины — неуловимой и верной истребительницы бесчисленного врага, училась ненавидеть смертельно недавнего хозяина.

Зима девятнадцатого года зачинала новые страницы истории гражданской войны.

Кулацкое восстание на Мечи было подавлено и зарастало забвением. Вернулись назад добровольческие отряды. Но в Двориках не досчитались многих из ушедших. Митька, Илюнцев, Чибесихин, Шабай, Гришка Лисин и человек шесть из молодых багровцев пошли дальше, примкнули к Красной Армии, преследуя кулацкие банды, убегавшие на соединение с белыми казацкими полками на Дону, Илюнцев прислал Петру с Тарасом короткую записку:

«Можно б домой возвернуться, но, по видам, война пошла взатяжку, все равно нашим молодым годам скоро идти придется, — мы и решились обойтись одними сборами. Все наши в порядке. Надеемся и вернуться в таком же виде. Поручаем не дремать без нас и не давать всякой контре спуску».

На словах Тарас передал Петру поклон от Дони. Не желая отставать от мужа, она вызвалась идти с ним дальше. Поклон этот Петр принял без грусти: концы были коротко обрезаны. Осталось только удивление перед неожиданностями в поступках этой бабы и тонкое сожаление о том, что не раскусил он ее в свое время.

А в конце апреля ячейка в полном составе тронулась в уездный город по мобилизации на Колчака.

Никто не знал, сколько человек и кого именно возьмут. Но Петр ехал с твердым намерением не возвращаться назад. Его начинала томить неспешная работа в совете, заниматься часто пустячными делами становилось не под силу. И из головы ни на минуту не выходила соблазнительная мысль о том, что на Дону, на Волге, в Донбассе — всюду идет борьба, за революцию гибнут люди и смерть их окрашена в пурпурные тона подлинного геройства. Сознавать это и бездействовать — для Петра было непереносимо. И потому мобилизация коммунистов повергла его в ликование. С какой радостью он снова надел на себя старую фронтовую шинель, отыскал на потолке сумку, побитый котелок. Мертвые вещи превращались в живых друзей — свидетелей его мук, волнений, страха и отчаянной решимости.

На прощание он долго сидел с Настькой, часто целовал ее похудевшие щеки, гладил боязливой ладонью раздавшийся в ширину живот, в котором зрела новая жизнь, живое напоминание о их неопытной, нескладной и все же хорошей, как молодость, любви. И то, что Настька не просила его остаться, не проронила слезинки, — упорно и твердо поворачивало к ней сердце, являло эту страдавшую муками первой беременности женщину значительной и полной нового смысла.

В город тронулись в распутицу, почти всю дорогу шли за телегами пешком — мокрые, веселые, пьяные солнцем, звоном вод, близкие друг другу, похожие на дружную ватагу ребятишек, тронувшихся в воображаемый поход.

А через день Петр стоял на грязном настиле парома, сдавленный толпой и оттертый к самым перилам. На берегу отчаянно взревывали трубы оркестра, и будто от этих отчаянных звуков срывались с древков выгоревшие полотнища флагов. У самой воды стоял Комраков — большой, нескладный, в пальто, похожем на подрясник, без шапки, тянул к парому руку и говорил, покрывая выкрики пожеланий, прощальных напутствий:

— Мы посылаем лучших своих товарищей в смертную схватку с врагом. Товарищи, будьте бодры и верны делу революции. Мы, остающиеся здесь, клянемся вам, дорогие товарищи, держать здесь сухим порох