Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Топорков почувствовал голод, вернулся к сумке, вынул бутылку водки и пакет с едой. Отрезал колбасы, густо посолил, нарезал хлеба, отвинтил пробку на бутылке, налил в стакан водки, выпил, прижал кулак ко рту, фиксируя, – и вдруг его проняло горе. Оно было так велико, что он заплакал.

Проплакавшись вдоволь, успокоившись, как дитя, сунул в рот колбасу, ощутил вкус тающей соли и мяса.

17

Поскальзываясь, начал спускаться к шоссе. Бетонная стена захватывала речку, уходила в лес на несколько гектаров. В конце склона темнели ворота, серые, стальные, в стороне дверь с экраном видеонаблюдения.

Подошёл, осмотрел и ощупал ворота, пробуя подсунуть под стык ногти – створы прочные, как броневые листы крейсера. Топорков понюхал сталь, да ещё лизнул.

– Эй, – крикнул, задрав голову к экрану, – охрана!

Сильно толкнул ворота, но они не двинулись, и упал сам.

– Ох-ра-на!

Поднялся, через дорогу в кустах нашёл сук, подошёл к воротам и начал колотить по ним.

– Я требую отдать долг! Я требую эксгумацию!

Ворота открылись, вышел охранник в чёрной форме.

Вежливо спросил:

– Вам кого?

– Мне нужно Ольгу! Ольгу Ивановну…

– А вы кто?

– Я? Я? – протянул Топорков и значительно улыбнулся, сиятельно ощерился, в свете фонаря закатывая мутные глаза. – Я вице-президент холдинга! Заместитель покойного… в прошлом.

– Зачем вам Ольга Ивановна?

– Нужна, – сказал он. И повторил задыхаясь: – очень нужна!

Он немного ошалел, чувствуя, что его несёт, и не мог уже управлять собой, его потрясала одна только мысль, что сейчас к нему выйдет Ольга Ивановна, вдова Лёни, та строгая, умная дама, которая к себе директоров никогда не подпускала, а Топоркова так вообще недолюбливала.

Охранник, вероятно, из новых, вынул телефон и стал набирать номер.

Сейчас Ольга Ивановна выйдет сюда! Топорков струсил. Империя развалилась, император умер, враги смеялись и злорадствовали, но оказывается, империя жива, гвардия надёжна и сейчас выйдет сюда императрица! Топорков поправил пальцами ворот рубашки у горла, вытянулся во фронт, чуть не упал, опять вытянулся…

– Ольга Ивановна, извините, – заговорил охранник в трубку. – Тут пришёл какой-то… господин. Выпивший. Говорит, был заместителем Леонида Григорьевича. Хочет вас видеть. Не знаю. До этого кричал: «Я требую эксгумацию…» Хорошо.

Охранник выключил телефон, сунул сзади за пояс. Опустив руки, как по уставу, доложил:

– Она вас не примет. – И ушёл, легко и без звука прикрыв толстую полосу стали.

– Я требую эксгумацию! – опять осмелел Топорков, кинулся к двери. – Там нет его! Там бомж лежит, клон… клоун в ботинках!

Мимо проезжал белый внедорожник, остановился – любопытно опустилось боковое стекло…

Топорков кашлял, вынимал водку, отхлёбывал из горлышка, как газировку, и вновь кричал:

– Он всех обокрал, а сам смылся за границу. Вместо него бомжа похоронили! – Кричал нарочно громко, чтобы услышали в автомобиле.

Опять открылась дверь, теперь охранника было два.

Внедорожник тронулся и тихо поехал прочь.

Первый охранник, на ходу засовывая телефон в карман, другой рукой коротко ткнул Топоркова в живот. Топорков, скрючившись, рухнул. Его взяли под руки и заволокли во двор, затем в дворницкую. Бросили среди лопат на пол, затем подняли и бросили на топчан.

Он лежал похрипывая.

Через минут пять пришла Ольга, держала себя под локти, шуба наброшена на плечи.

– Что он хотел?

Топорков разомкнул глаза.

– Ольга! Ольга, ё-моё!.. – задурил Топорков от страха, хотел подняться, но опять завалился, жалко задрав ноги.

Ольга молчала. Ждала, понурившись, не отпуская своих локтей.

Топорков был когда-то важным, не последним гостем в этом доме. Вот он сидит в большой столовой среди сослуживцев, из-за плеча ему подкладывают и подливают. Лёня, рот до ушей, тянется к нему, берёт со стола большую очищенную луковицу, такую большую, какая растёт только в Украине, сочно откусывает, будто яблоко, и вторую половину суёт в рот Топоркову в знак доверия, землячества.

Теперь Топорков валяется здесь среди дворницких лопат, обманутый и обокраденный. Да и кем он был? Был такой же обманутый и обокраденный, у которого под носом покрутили ваучером. И если бы не Лёня, не чужой ум, труд и настойчивость, так и пас бы гусей в постсоветском пространстве. Да, есть люди, лидеры, они, как инопланетяне, – нутром ощутил Топорков, – они ведут, и за ними идут слабые. Они другие, и одежды у них другие, и под мышками у них по-другому пахнет. Это интеллект, кость! И они узнали друг друга, Ольга и Лёня.

– Ольга! – в восторге уважения проблеял Топорков, опять хотел подняться, но свалился.

– Мерзавец! – сказала она и пошла к воротам, крикнув при этом:

– Кузнецов!

Первый охранник пошёл за ней, выслушал и вернулся.

Топоркова взяли под руки и повели в охраннку. Усадили на диван.

В проёме двери появилась Ольга, набирала на телефоне номер.

– Ольга! – опять закричал Топорков.

– Да засуньте же ему кляп!

Это тотчас исполнили.

– Вадим Борисович, – заговорила Ольга в трубку, – нужно одного человека положить в наркологию, обязательно! У него белая горячка. Он у нас здесь. Паспорт? – Она посмотрела на охранника, тот понял и быстро обшарил Топоркова, вынул из грудного кармана паспорт, показал. – Паспорт у него с собой. Спасибо. Жду. – Она выключила телефон, посмотрела в сторону Топоркова.

– Добавить? – спросил охранник.

– Что? – Ольга обернулась, смерила взглядом охранника, который, как ему казалось, всё знал и готов был угодить.

– Я сделаю! – крикнул он вслед ничего не сказавшей Ольге, вынул из тумбочки непочатую бутылку водки, открыл, приподнял Топоркова за шиворот и стал вливать ему водку. Тот невольно глотал, пуча глаза, кашлял, водка текла по подбородку.

Ему вылили полбутылки, он выключился.

18

Когда Топоркову подсовывали судно, он сильно напрягся – что-то сдвинулось в животе – с острой болью, как от удара лезвием, и он подумал, что ему подсунули яд. И опять выключился.

…Он помирился с Зоей, она пригласила его к своей древней родне, жившей в тайге, там он ехал на пильной машине, которая валила сосны по большой ширине, укладывала, получались квадраты по гектару земли, труд был слаженный, артельный, у всех за плечами крепились тяжёлые топоры, рюкзаки с инструментом, у него тоже, топоры сильно тянули плечи, выворачивали, и напрасно Топорков поправлял, – таков закон, все должны носить снаряжение при себе, как воины, да и на ногах были высокие унты, в голенища насованы стальные клинья, и порой тяжело оторвать от земли ногу; родственники Зои пригласили его на вершину горы, устланной брёвнами над уральской тайгой, – в шатёр, где летописный дед Зои угощал его