Двести третий день зимы - Ольга Птицева

– Как это возможно? – шепотом спросила она. – Как это вообще, блядь, возможно? Они живые, так?

Радионов кивнул.

– Они цветут, так?

И еще раз.

– В сугробе? При минус хреналионе градусов?

– Минус двадцать шесть сейчас, если быть точным. – Он улыбался, а на нижней губе назревала болячка простуды.

– Издеваетесь? – Шепот неприятно скребся в горле. Нюта сглотнула, но стало только хуже. Точно горло заболит.

– Нют, что ты хочешь от меня услышать? – Радионов потрогал цветок, подумал немного и вытер палец об куртку. – Что это невозможно? Да, невозможно. Тебе легче?

Нюта тоже дотронулась до бутона. Тот был холодным, но не таким, как земля. Не мертвым. В жерле трубчатой воронки цветка прятался колокольчик короны.

– Глеб Павлович, лопатку возьмите! – Дарья возникла за их спинами и заслонила свет прожектора. – И чай.

Радионов подмигнул Нюте, поднялся.

– Значит, так, – сказал он, забирая у Дарьи чашку, из которой мучительно валил пар. – Выкапывать аккуратно и по одному. Корни не ломать, цветки не мять. Понятно?

Холодовик с маленькой саперной лопаткой в руках кивнул. Дарья тоже закивала и протянула вторую чашку Нюте.

– Вы проходите в штаб!

На вкус чай был как нектар. Сладкий, давно забытый вкус. Нюта обожгла язык при первом же глотке. Но оно того, конечно, стоило.

У входа в шатер стоял усатый мужик в джинсах и спортивном пуховике. Нюта скользнула по нему взглядом – ничего интересного, наверное, из технического сопровождения. Но мужик пошел им навстречу и даже протянул Радионову руку.

– Глеб Павлович, очень рад, очень рад, наслышан о ваших экспериментах, – сказал он, на ходу пожал ладонь Радионова и остановился перед Нютой. – А вы Синицына, так?

Нюта кивнула.

– Читал вашу дипломную работу. Сильно. Уверенно. Даже время свое обогнали, но теперь-то все, теперь-то понятно… – Положил руку Нюте на плечо. – Еще обсудим. Обязательно обсудим, Анна Степановна. Или можно по-простому, да? У меня дочка вашего возраста… Можно же?

Нюта чувствовала его прикосновение через пуховик. Но не так, как Таино. Без волны тепла, а с волной озноба. Будто чужие пальцы прожигали в куртке дыры и через них внутрь проникал жидкий азот. Нюта почти не слышала, что мужик говорил ей, но по паузе поняла, что он ждет ответа. Кивнула. Пальцы сжались чуть сильнее. И наконец отпустили ее.

– Очень хорошо, Анечка, очень хорошо. – Он обтер усы, на которых собрался иней. – Пойдемте в тепло, что мы тут стоим-то?

И, расстегнув молнию на входе в шатер, нырнул внутрь. Нюта осталась стоять. Радионов тоже. Зрачки у него расширились, а простуда на губе, кажется, уже пошла пузырьками.

– Это Лысин, – прошептал он.

Нюта сначала не поняла. А потом поняла – настолько отчетливо, что коленки стали мягкими. О Лысине ходили городские былички, как о черной руке и о гробе на колесиках. Девочка-девочка, гроб на колесиках уже на твоей улице. А в гробу том – идеолог зимовья собственной персоной. И называет он тебя теперь Анечкой. Нюту передернуло.

– Пойдем. – Радионов поджал губы и болезненно скривился – пузырик на болячке лопнул. – Нельзя, чтобы ждал.

Пришлось заходить. Горячий воздух от тепловой пушки тут же высушил глаза. Нюта посмотрела, как Радионов обивает с ботинок снег, и тоже начала. Два холодовика стояли в предбаннике и наблюдали за ними. Потом распахнули дверь-пленку, Радионов зашел первым. Все вокруг двигалось медленно и тошнотворно, будто в машинном масле. Радионов уже садился за стол в центре шатра, Лысин сидел там же и пил чай из стакана в серебряном подстаканнике. По углам метались какие-то люди. Гудел генератор. Кто-то потянул Нюту за рукав куртки, она расстегнула молнию и позволила унести пуховик. Ее осторожно подтолкнули в спину, и она пошла к столу, села на предложенный стул, сцепила руки в замок и положила на колени.

И все это время в ее голове выстукивало истошное: не высовываться, Славик просил не высовываться! Он же просил. А ты? Что ты?

– Анечка, вам чайку, наверное, да? – спросил Лысин. – А мы с Глебом Павловичем коньячку выпьем.

А что она? Она высунулась дальше некуда.

6

Радионов улыбался. Не как обычно – с ироничным своим прищуром, а расслабленно и широко, абсолютно по-детски. Голова его свесилась набок, и волосы, которые он зачесывал так, чтобы не видно было лысины, растрепались. Нюта осторожно вернула их на место. Радионов икнул, но улыбаться не перестал.

– Сини-и-ицына, – позвал он. – А который час?

Если бы у Нюты оставались силы, она рассмеялась бы. Но спину ломило, и в глаза будто насыпали песка. Так что Нюта просто достала телефон и посмотрела время.

– Двадцать минут четвертого, – констатировала она.

Радионов вытянул губы в трубочку и неумело присвистнул.

– Хрен нам, а не выспаться.

Потом зевнул и тут же отключился. Словно тумблером щелкнули. Нюта натянула на его плечи плед и вышла из комнаты. В коридоре горел свет, от него по комнатам расползалась полутьма. Хотелось помыться, влезть в пижаму и уснуть. Но вода в кране была только холодная, а внутри у Нюты разливалась холодная же тревога.

Она сменила промокшие носки на сухие и забралась в кресло напротив двери, ведущей в комнату Славика. Оттуда раздавался мерный храп Радионова. В любой другой ситуации это было бы даже трогательно. Пьяный начальник дрыхнет в спальне ее дружочка, да еще и храпит, будто в плацкарте едет. Повод в ближайшие полгода разрешать любой рабочий спор напоминанием об этих руладах.

Правда, в другой ситуации рядом с Нютой сейчас ворчал бы Славик. Говорил бы, что это все неуместно, что он хочет спать в своей кровати, что они не успели поменять белье, а у Радионова нет зубной щетки, и придется утром искать нераспечатанную дома или бежать в магазин, да и кто вообще так напивается, надо иметь совесть. К утру же Славик подобрел бы и приготовил для всех блинчики.

Без блинчиков и Славика вся эта история выглядела тревожно. И Нюта отдавалась своей тревоге, хотя следовало гнать ее подальше. Но как? Если к дому они приехали в машине холодовиков. И Радионова в ее квартиру затаскивал холодовик. Его фигура в дверном проеме комнаты Славика отпечаталась на веках Нюты. Теперь она смотрела в храпящую темноту, а видела светоотражающую куртку и белую балаклаву.

– Доброй ночи, – сказал холодовик, когда она закрывала за ним.

– Доброй ночи, – ответила за Нюту хорошая девочка, продолжавшая жить в ней.

Когда он затопал по ступенькам вниз, ей показалось, что глазок на соседской двери блеснул, будто от него бесшумно отошли в сторону. Раньше там жил милейшего вида дядечка с пятью кошками. Он уехал раньше Славика, а на прощание предложил им свое старое пуховое одеяло. Оно пахло кошками, и Нюта отказалась. Дядечка смутился,