Девичья фамилия - Аврора Тамиджо

Сан-Бенедетто-аль-Монте-Ченере поручил ей изготовить все покровы и облачения для торжественного шествия в честь святого Бенедикта, намеченного на двадцать первое марта. Праздник святого Бенедикта был самым важным событием в четырех деревнях. До войны люди съезжались из окрестных поселений, чтобы увидеть, как статую святого покровителя в дорогом убранстве везут по улицам на большой платформе, выкрашенной золотой и красной красками. Теперь, после нескольких лет разрухи, отец Калоджеро хотел вернуть шествию прежнее величие и обратился к Пряхе с заказом, подобные которому случаются не каждый день. Она на время отложила все заказы, не связанные с празднеством, и вместе со своими помощницами менее чем за три месяца сшила облачение для статуи святого, одеяния для приходского священника и служек, занавеси, драпировки для платформы, а от себя еще новые алтарные покровы и пелены. Она также лично позаботилась о том, чтобы швеи и вышивальщицы получили от своих семей разрешение задержаться на празднике до вечера – нужно было все принести, одеть статую святого, а когда шествие закончится, подогнать наряды. Наконец, воздать почести святому Бенедикту – для Пряхи это означало, что она со своими помощницами примет участие в шествии, выслушивая по пути заслуженные комплименты. Пряха была женщиной строгой, но умела быть признательной за хорошо выполненную работу и могла заплатить больше оговоренного, если результат и в самом деле был отличным.

Вслед за подругами по швейной мастерской Сельма попросила разрешения задержаться на торжественном шествии в честь святого до вечера. И ей даже не пришлось долго уговаривать мать. Роза, которая за столько лет так и не смогла увидеть это знаменитое шествие, решила, что на сей раз хочет полюбоваться вышивкой дочери, святым Бенедиктом, церковью, праздником и в кои-то веки поесть того, что приготовила не она. Но прийти с пустыми руками она все же не смогла и напекла пирогов с цикорием, которые помог довезти Фернандо, а заодно – небольшой бочонок хорошего вина из подвала харчевни. Это было то самое вино, которое привозили из Сан-Бенедетто-аль-Монте-Ченере.

– Покажем им, что мы не бедствуем и пьем их вино у себя дома, а не приезжаем только ради него, – сказала Роза.

В семь часов Пряха и ее портнихи наводнили дворик за церковью, где стояла платформа святого, а в ризнице отца Калоджеро возникла суматоха, больше напоминавшая карнавал, чем церковное шествие. Когда приходской священник зашел проверить, как идут приготовления, у него едва не закружилась голова. Не только потому, что он уже был одет в праздничное облачение и еле дышал под его тяжестью, но и потому, что отец Калоджеро был еще молод, носил черную бороду, немного длиннее, чем следовало, и поговаривали, что в другой жизни он был бы флибустьером, никак не меньше. Однако сейчас, растерянно бродя по ризнице и церкви, он скорее напоминал кролика, попавшего в силки. Работницы Пряхи вторглись во все помещения церкви Святого Бенедикта, и ему негде было укрыться от лицезрения пуговицы, дрожавшей на горле Нены, голой руки Терезы, расправлявшей драпировку на платформе, Беньямины, державшей подушечку для иголок на лодыжке. Все это могло свести с ума даже стойкого служителя Господа. Вот почему Пряха не хотела, чтобы в минуты напряженной работы мужчины путались под ногами: она считала, им не место там, где работают женщины. В ризнице Пряха тоже была бдительна и зорко следила за происходящим. Мужчины могли принадлежать Богу, но женщины, по крайней мере до тех пор, пока хорошо исполняли свои обязанности, принадлежали ей.

Сельме, которая не засучивала рукава и у которой из прически не выбилось ни единого волоска, поручили подогнать алтарные покровы; получив разрешение не участвовать в суматохе вокруг платформы, она села возле маленького окошка, через которое проникали воздух и свет, и, держа во рту иголки, принялась подшивать покров, который получился слишком длинным и норовил собраться складками как раз в том месте, где была самая красивая вышивка. Спустя какое-то время Пряха отправила к ней Нену – сказала, что вдвоем девушки справятся быстрее, но на самом деле знала, что для Нены нет худшего наказания, чем сидеть в углу, пока вокруг кипят приготовления. И действительно: когда подруга уселась рядом с Сельмой, ее лицо было мрачнее тучи, будто она только что получила выволочку.

– Все интересное происходит снаружи, а мы должны сидеть тут. Зачем нас сюда притащили, если мы ничего не делаем?

Сельма, которой не нужно было смотреть на ткань, чтобы понять, что шов ложится ровно, уставилась на подругу.

– Мы швеи, мы пришли делать свою работу. Что же еще?

Нена хитро, по-кошачьи улыбнулась; когда она так делала, Сельма всегда начинала волноваться. Например, в тот раз, когда Нена рассказала, что позволила поцеловать себя сыну деревенского пекаря, который всегда оставлял цветы у нее перед домом. К счастью, потом он умер от воспаления легких; если бы об этом прознал отец Нены, который был высок и широк в плечах, как створка ворот, он запретил бы дочери приходить к Пряхе, а в этом случае и Сельма, может статься, не смогла бы появляться в мастерской.

– Если бы мой отец узнал, цветы пришлось бы носить ко мне на могилку, – всегда говорила Нена.

Причем говорила с той самой улыбкой, которая пугала Сельму. Сельма не могла понять, что тут смешного – ее подруга может оказаться в земле за то, что целовалась с пекарем, кривозубым и одышливым. Но Нена не переставала ухмыляться по-кошачьи, даже когда смотрела, как Сельма подшивает алтарные покровы в ризнице церкви Святого Бенедикта.

– Разве ты не знаешь, что все самые красивые мужчины живут в Сан-Бенедетто?

Сельма покраснела, но позаботилась, чтобы Пряха этого не заметила, – ей не хотелось получить выговор из-за подруги.

– Думаешь, я много знаю о мужчинах, местных или из других деревень?

– Разве ты не хочешь увидеть Чудо-Санти?

– Это еще кто такой?

За несколько минут, остававшихся до начала шествия, Нена пересказала ей всю чепуху, которую болтали в деревне о Чудо-Санти. Что он приехал из Америки или, возможно, откуда-то с севера Италии. Что у него есть шелковый костюм, сшитый при дворе сицилийского принца. Что дух его матери явится на свадьбу сына, чтобы благословить невесту. Что Чудо-Санти выходит на улицу только по вечерам, потому что днем его тело сияет, как стеклянный стакан. В другой жизни, в другом месте и в другое время Нена с ее живым воображением могла бы сочинять чудесные истории. Но она плохо училась в школе и едва умела писать, а здесь и сейчас, в мгновения, украденные у работы, ее фантазии смогли лишь растревожить душу Сельмы. Та не просто поверила всему, что рассказывала Нена, – теперь ей действительно стало любопытно посмотреть на Чудо-Санти.

Набросив на головы вуали, портнихи вышли на площадь и присоединились к шествию, которое возглавляли статуя святого, укрытая золотым покровом, отец Калоджеро в богатом одеянии и Пряха в темной накидке. Сельма уже два или три раза оборачивалась, вертя головой по сторонам и пытаясь отыскать в толпе Чудо-Санти. Нена, идущая рядом, была занята тем же. И Беньямина, которая тоже все знала. И Тереза. И Беттина. И Четта. Спины, шеи и пальцы шести портних хранили память о долгих часах работы, но сейчас девушки трещали, будто дрова в костре.

– Как мы его узнаем? – спросила Сельма у Нены.

– Ты его не пропустишь. Он не такой, как все.

– Мне кажется, ты его тоже никогда не видела, – прошептала, повернувшись, Тереза, самая младшая из них.

– Да видела я! – вскинулась Нена.

– Может, его вообще не существует, – вмешалась Беньямина, самая старшая.

Нена взяла Сельму под руку.

– Теперь я буду говорить только с тобой, эти ничегошеньки не понимают.

Пряха резко повернула свою гусиную шею и одним взглядом заставила всех замолчать. Шествие началось.

Среди людей, толпившихся на обочинах главной улицы, возле лавок торговцев, которые в этот праздничный вечер были открыты, в проемах распахнутых дверей и окон, среди осенявших себя крестным знамением и среди целовавших четки при виде платформы со святым, Сельма заметила своего брата Фернандо и еще нескольких человек из Сан-Ремо-а-Кастеллаццо, которые помахали ей. Сельма никак не отреагировала на приветствие, как и подобало женщине во время церковного шествия, и опустила взгляд. Однако тут же снова