Сказка - Владимир Георгиевич Сорокин

— Это я помню прекрасно. Что-то ещё! Важное! Ах, этот чертов эксцесс… Я забыл про что-то важное, нужное…

Храповилов прижал серебряный набалдашник трости к своим губам, вспоминая. И прошедшая мимо дама напомнила ему то, о чём временно позабылось.

— Хромоножка! — воскликнул он, взмахивая тростью. — Как же-с?

Он достал часы, глянул и заторопился, схватил подростка под руку:

— Двенадцать минут! Папенька! Пойдёмте, пойдёмте!

В нумерах братьев Свешниковых, считавшихся одними из самых дешёвых и неуютных на Невском проспекте и уже довольно известных Аристарху Лукьяновичу, было сумрачно, пахло табаком, старой мебелью и берлинской жидкостью от клопов. Быстро взяв комнату, Храповилов предупредил консьержа о хромой девушке, чтобы тот проводил её к нему, а подростка усадил на протёртый диван в прихожей зале на втором этаже, заказав ему лимонаду и указав тростью на дверь его комнаты, бывшей второй в совсем не освещённом, сумрачном коридоре. Едва Храповилов исчез в комнате, а подросток, расположившись, пригубил лимонад, снизу по лестнице поднялась хромая девушка. Своим мучнистым лицом с водянистыми глазами она стала обводить невзрачное, душное и прокуренное помещение прихожей, но подросток помог ей, подсказав нумер комнаты.

Кивнув ему в благодарность капором, девушка, подхрамывая, подошла к нужной двери и постучала. Дверь тут же отворилась, и раздался голос Храповилова:

— Прошу вас, радость моя!

Девушка скрылась за дверью. В коридоре стало тихо, подросток неторопливо, маленькими глотками отпивал лимонада, ставя стакан на круглый столик с потрескавшейся лакировкой, но не успел он ополовинить стакан, как в глубине нумеров глухо раздалось:

— Папенька!

Не удивившись знакомому голосу и более не прислушиваясь, юноша встал и вошёл в ту самую дверь. В тесной комнате, совсем затемнённой из-за сильно сдвинутых штор, он различил лежащих на кровати голых Храповилова и девушку.

— Папенька, направьте! — глухо и умоляюще проговорил Храповилов, не поворачиваясь к вошедшему.

Подросток приблизился к лежащим, протянул руку и сделал то, о чём попросил его Аристарх Лукьянович.

Обед у Храповиловых начался позже из-за их с подростком опоздания, что вызвало молчаливое неудовольствие маменьки, довольно пожилой дамы с сухим, морщинистым, по-северному бледным, в основном недовольным и как бы навсегда уставшим лицом, на котором был совсем не такой орлиный, как у её сына, нос, а вполне себе обыкновенный. Обедающих было четверо — Храповилов, маменька, сестра Храповилова Виктория и подросток. Сестра, младшая Аристарха Лукьяновича на восемнадцать лет, с детства страдала слабоумием и внешне была полной противоположностью брата: широкотелая, полная, с круглым, глупым, всегда слегка улыбающимся лицом, на которое чужим людям не очень хотелось долго смотреть, но домашние, естественно, уже давно привыкли и не удивлялись ни этому лицу, ни речам Виктории. Обед проходил в столовой, довольно тесной, заставленной по стенам четырьмя одинаковыми приземистыми комодами с посудой и бельём, на которых стояли старые подсвечники, треснутый бюст Вольтера да массивная и подробно отлитая в бронзе сцена псовой охоты на кабана, оставшаяся от проданного имения Храповиловых. Над бронзой на болотного цвета обоях столовой висел портрет деда Аристарха Лукьяновича в мундире бригадира Семёновского полка, очень схожего лицом и носом с внуком. Прислуживала за обедом кухарка Ксения, которая по совместительству исполняла и роль прислуги, на которую, как высказал два месяца назад Храповилов маменьке, «денег категорически и решительно нет». Деньги, конечно, были, но Аристарх Лукьянович, посетив в очередной раз Антониево-Дымский монастырь и покаявшись во грехах своих, решил таким образом исполнить один из наказов старца Глеба: «Не роскошествуй, сын мой».

— Ариша, надобно тебе навестить должницу нашу, — заговорила после долгого молчания маменька своим низким, как бы осевшим голосом, который был у неё таким всегда.

Поперхнувшись, Храповилов закашлялся.

— Вот, маменька, из-за вас чуть супом не подавился! — проговорил он с упрёком. — Всегда вы найдёте нужное мгновенье, чтобы напомнить о неприятном.

— Что же в этом неприятного? Ты же объявил нам новое семейное положение — исключительная экономия.

— Я имел в виду рачительный расход нашего бюджета. При чём здесь Анна Фёдоровна?

— При том, что она уж год как должна тебе восемьсот рублей.

— Вы же знаете, маменька, моё к ней отношение, причём знаете его хорошо!

— Но она должна, Ариша, она должница твоя, а стало быть, и наша!

Храповилов отложил ложку, которой ел суп.

— Маменька, я прошу вас не напоминать мне об Анне Фёдоровне!

— Ты не поедешь к ней?

— Нет!

Полуулыбка на лице Виктории растянулась в улыбку и, не переставая громко и неряшливо хлебать суп, она произнесла:

— Ты говоришь нет, а я скажу дед.

— Зачем, маменька, вы провоцируете меня на неприятности? — продолжал Храповилов, не обращая внимания на Викторию. — Мы же всё с вами решили об Анне Фёдоровне, решили ещё на Спас! Её положение вам хорошо известно, она весной мужа похоронила, жизнь её нынче суровая, хотя она и держится прекрасно, я же встретил её у Горских, но, понятно, это всё вынужденный, так сказать, оптимизм, masque de protection, она должна нам, вернее — мне, но она ищет общения, а я не готов ей дать его, у меня крайне мало энергии и времени на пустые разговоры с нею, вы тоже это знаете, я ценю своё время, и поверьте, оно стоит дороже этих восьмиста рублей, гораздо дороже, а как же-с!

— У тебя и со мной-то времени нет потолковать, не то что с Анной Фёдоровной. Как ты выразился давеча: мы, маменька, с вами не жабы у колодца?

— Я не жаба, — Храповилов снова принялся за суп.

— Ты говоришь жаба, а я скажу баба, — проговорила Виктория.

— Маменька, я готов толковать с вами о чём угодно в любое время дня и ночи.

— Ты преувеличиваешь, Ариша, — вздохнула она и перевела взгляд своих бесцветных глаз на подростка. — Он ведь часто всё преувеличивает, правда?

— Частенько, — пробормотал подросток, заканчивая суп.

— Ты кто? — вдруг спросила его Виктория.

— Я его отец, — спокойно ответил подросток.

— Я не преувеличиваю, а живу! — бросил на стол салфетку Храповилов. — Я, маменька, как вы уже изволили догадаться за эти пятьдесят четыре года, — романтик. И смотрю на вещи сквозь свой романтический волшебный кристалл. Это раздражает неромантиков, то бишь — почтенных обывателей, смотрящих на мир наш как на бакалейную лавку или на баден-баденский курорт. Ох уж эти почтенные обыватели! Nausée! Живут аки грибы. А нам, маменька, романтикам, важно не сколько прожить на этом свете, а — как!

— Ты говоришь как, а я говорю рак, — сказала Виктория, рыгнув и отодвигая пустую тарелку.

— Слыхали мы уж порядочно про твой волшебный кристалл, — с полуусмешкой продолжила маменька, взглядом ища поддержки у подростка. — Восемьсот рублей