Студеный флот - Николай Андреевич Черкашин

одних устах, «жизнелюб» – в других), игрок и прожигатель жизни на берегу, любимец фортуны и деспот в море – ему многое прощалось и начальниками, и экипажем, и женщинами, имевшими несчастье подпасть под обаяние его пиратской натуры, его обманчиво наивных ясно-голубых глаз. Его доброе лицо столь разительно контрастировало с мощной коробкой черепа, с боксерским придавленным носом, шрамом на лбу и золотыми зубами на месте резцов, выбитых в шторм о перископ. Медведев вошел в «банкетный зал» в синем лоснящемся лодочном кителе, распространяя запах соляра, этинолевой краски и французского лосьона «Гладиатор». Позеленевшие от морской соли шевроны на рукавах кителя были слегка задраны о закраины рубочного люка – точная примета корабельного офицера, как и стертые о стенки входной шахты якоря на пуговицах хлястика, – но кавторанговские погоны со вшитыми в них стальными пластинами лежали на широких плечах ровнехонько, сияя новенькими звездами и свежими просветами. Медведев только что – в третий раз! – был произведен в капитаны второго ранга.

– Здрасьте вам обалденное! – приветствовал он честную компанию.

– Миша! – радостно ахнул Симбирцев.

– Гоша! – откликнулся гость с не меньшим восторгом и изготовился по-борцовски, видя, как напружинился, идя ему навстречу, «лепший кореш» и однокашник. Они схватились как два атлета, облапив друг друга в медвежьем объятье. Потом Симбирцев потребовал штрафную, и лейтенант Весляров, завстолом, вылил в серебряное ведерце бутылку брюта, добавив туда полбутылки коньяка. Медведев поднял емкость и с любопытством посмотрел, как всплывшие ледышки кувыркаются в пузырящемся шампанском.

– Вот так же мы вчера всплывали в битом льду!

– Куда ходили?

– За уголок. «Марьятту» гоняли.

Ответ Медведева понятен был не многим, разве что Симбирцеву, да Абатурову, да лейтенанту Федорову, начальнику радиотехнической службы. Впрочем, что такое «за уголок», ясно было даже Катерине, нечастой гостье в Северодаре: за выступ Скандинавского полуострова, в Норвежское море ходил Медведев…

– А кто такая «Марьятта»? – спросил Башилов у Абатурова.

Тот улыбнулся:

– «Марьятта» – это разведывательный корабль. Ходит под норвежским флагом, но работает на американцев. Вечно пасется возле наших полигонов. Вчера стреляли телеуправляемыми торпедами, вот Медведев ее и отвлекал…

– Ну ладно, – проникновенно вздохнул гонитель «Марьятты». – Если б море было водкой, стал бы я подводной лодкой! Носом к морю, быть добру…

– И как там «Марьятта», Миша? Вусмерть загонял?

– Завел в битый лед, похоже, борта она себе намяла, – отвечал лихой командир, осушив ведерце до дна. – О, и Людка здесь! – заметил он Королеву и ринулся занимать освободившееся хозяйское место. Симбирцев ушел на кухню проверять готовность пельменей.

5. Башилов

То, что он назвал Королеву «Людкой», царапнуло по сердцу. И то, что она дружески улыбнулась ему при этом, уже не царапнуло – резануло…

Я уставился на колеса вращающихся бобин: из недр полураскуроченной «Яузы», коричневых от стертого с заезженных лент ферромагнитного порошка, сквозь треск и шипение прорывался хрипловатый баритон барда: «…Лечь бы на дно, как подводная лодка, и позывных не передавать!..»

А собственно, почему бы им и не фамильярничать? Они здешние, старожилы, знают друг друга который год… И я снова ощутил себя безнадежным чужаком, пришельцем…

Высоцкий утешал:

Друг подавал мне водку в стакане,

Друг уверял, что это пройдет…

Нет, конечно, между ними что-то было, вон как воркуют… А почему бы и нет? Кто устоит против такого корсара глубин? Пожалуй, я бы и сам пошел к нему в экипаж. Должно быть, с ним очень нескучно и жить, и плавать, и погибать…

В полночь замигали в такт порывам ветра люстра и все лампочки в доме, затем все разом погасло – весенние шквалы в очередной раз оборвали провода.

Зажгли свечи. Ели пельмени при свечах. Магнитофон замолчал, Симбирцев принес гитару, ею тут же завладел лейтенант Весляров.

От огромной карты Арктики веяло холодом, а может, просто дуло из оконных щелей. Гриф гитары покачивался у среза черного погона, и струны срывались из-под пальцев, как тетива, и простуженный тенорок минера бросал в раскрывшиеся души незамысловатые слова: «Я – подводная лодка, меня не пугать глубиною…»

И опять подумалось, что все это происходит не в нашей, а в иной – новой – жизни, дарованной нам сегодня у шестого причала…

Вдруг вспыхнул свет, рявкнул включенный магнитофон, и начались танцы под ритмы «Абба».

На двадцать шестом году жизни я совершил для себя ошеломительное открытие: оказывается, человечество делится не на классы, расы, партии, а прежде всего – и это главное деление – на мужчин и женщин. Что мне американский империализм и пролетарии всех стран, когда на меня не смотрит красивая женщина? Из всех треволнений дня самые острые, самые мучительные, самые счастливые перипетии – именно эти: охота за ее глазами, за ее взорами, за ее вниманием. Что бы ни отдал сейчас за то, чтобы в общем разговоре она перекинулась с тобой хотя бы двумя фразами, как со счастливчиком доктором, или улыбнулась твоей шутке, как засмеялась механику, который слова «белль амур» из итальянской песни расслышал как «Беломор». И уж вовсе немыслимое счастье – остаться наедине хотя бы на пару минут, как повезло Медведеву, с которым она вышла покурить на площадку…

Но кто-то же услышал мои мольбы?!

– Белый танец! Белый танец! – закричала вдруг Азалия, вытаскивая из-за стола Симбирцева. А мне – мне?! – протянула руку Королева. Это уже потом я догадался, почему именно мне – просто я оказался в этот момент рядом, а к ней ринулся, несмотря на то что приглашали женщины, Медведев, весьма нетвердо уже державшийся на ногах; спасаясь от него, она и ухватилась за меня. Все это осозналось позже, а тогда в первую минуту меня обдало жаром посреди изрядно настынувшей уже комнаты. Все было так, как в первый школьный вальс: обмирая от робости, блаженства и счастья, я обнял ее за талию и повел, повел, повел, стараясь не столкнуться с какой-нибудь слишком уж энергичной парой. Карта Арктики поплыла перед глазами, качались чьи-то плечи в погонах и бретельках… Тур с Королевой – это было достойное вознаграждение за утренний ужас, пережитый на шестом причале. Правда, ей, и я заметил это, ничуть не обманываясь, было все равно, в чьих объятиях покачивалась она сейчас; полузакрыв глаза – боже, какие ресницы! – она была не здесь, музыка, должно быть, очень памятная ей, отрешала ее от всего… Она передвигалась автоматически, как искусно разработанная кукла. Но я благодарил судьбу за то, что все же держу Королеву за плечи, касаюсь щекой ее волос, вдыхаю теплый аромат ее шеи, а при поворотах бедро ее слегка налегало на мое…

Я ничего не знал о ней. Для меня она была