Обед, согревающий душу - Ким Чжи Юн

Едва услышав в телефонной трубке его голос, Чони задрожала всем телом. Но теперь это была уже не та дрожь, что обуяла ее после первых сообщений. Страх пропал без следа, теперь в ней кипела злость. Как у него язык повернулся? Да, это ее дочь, но ведь и его тоже!

— Чони, вотс зе проблем?[60] — обеспокоенно поинтересовалась Кымнам, заметив грозные молнии в глазах девушки. — Ты говорила, что пойдешь в банк, что-то пошло не так?

— А, нет-нет. Все хорошо, — ответила Чони, протирая витрину в зале.

— И все же с тобой что-то не то. Сегодня ты очень странно себя ведешь. Грустишь, что мистер Доставщик не приехал?

— Нет, это тут ни при чем.

— Волнуешься из-за суда, который уже почти через две недели? Зачем я вообще спросила. Ступид[61]. Конечно же, ты с утра до вечера только об этом и думаешь. И все-таки хочется тебе напомнить: не переживай из-за того, что еще не произошло. Не трать энергию понапрасну. Ты знаешь: каким бы ни был итог, я позабочусь о Тыль.

— Спасибо вам. Большое спасибо. Но не волнуйтесь за меня. Все в порядке, я держусь.

— Одри, — обратилась вдруг Кымнам к малютке, которая сидела на деревянном стульчике и играла с бумажным стаканом. — Юо мазе[62] правда окей?

Тыль заливисто рассмеялась, обнажив маленькие нижние зубки, которые прорезались совсем недавно. Этот мерзавец не может ее отнять. Забери он Тыль, и ее судьба будет предрешена.

Чони дернула головой, словно отгоняя страшное видение.

Кымнам снова взглянула на Чони. И без расспросов стало понятно: та что-то недоговаривает…

Началась вечерняя продажа. Как только перерыв закончился, двери «Изумительного ланча» открыли для клиентов.

Динь-дилинь! — раздался звон, легко взлетевший в небо, словно выпрыгнувшая из воды рыбка-колокольчик.

— Добро пожаловать, «Изумительный ланч» приветствует вас!

Но не успела Чони закончить фразу, как ее перебил знакомый голос хозяйки мотеля, которая по-прежнему носила красный маникюр.

— Ого! Дак ты… здесь была?

Едва увидев эту женщину, Чони вспомнила лицо того типа, что искал их с дочерью.

— И ребенок с тобой. Глядите-ка, уже нижние зубки прорезались? Ты работаешь здесь? Поэтому смогла расплатиться со мной? А я уж было думала, ты ребенка продала, ха-ха!

— Эм…

— Да я к чему. Вчера он опять приходил! Хахаль твой. Все выспрашивал: знаю ли я, где ты. Совсем замучил меня своими расспросами и психами. Пристал, как зараза! Дак я могу ему сообщить, что ты здесь? — хитро улыбнулась хозяйка мотеля, словно наслаждаясь тем, что разузнала чужую тайну.

Чони склонила голову и чуть покачала ею из стороны в сторону. Попросить женщину сделать вид, что не видела ее? Как же ей не хотелось доставлять беспокойство этому магазину. Но тут из кухни вышла Кымнам, держа в руках стальную миску, наполненную солью. И бросила горсть прямо в наглую дамочку[63]. Женщина вскинула руки с ярким маникюром, едва успев закрыть ими лицо.

— Эй, бабуля, ты чего творишь?! Чего солью кидаешься? Да еще в клиента, который сам к тебе пришел, потому что у вас, видите ли, нет доставки!

— Бабуля? Какая я тебе бабуля? Зови меня «госпожа»! Ах ты, паршивка, говоришь, ребенка продала? А ты бы продала свою плоть? Продала свою кровь? А кости? Только захочешь жить красиво и благородно, как какая-то баба базарная приходит и провоцирует.

Динь-дилинь! — снова звякнул дверной колокольчик, и дверь открылась. На пороге показался Ынсок, который снова привез ровно одну упаковку яиц.

— Госпожа Чон, что у вас случилось? — встревоженно спросил Ынсок, поставив яйца прямо на пол и подойдя к Кымнам.

— Значит, отец ребенка будет заявляться ко мне, дебоширить, возмущаться, а я терпи?! Мне-то за что страдать?

Догадавшись обо всем, Ынсок невольно покосился на Чони, но тут же отвел глаза, посмотрев в сторону кассы. Это было проявление заботы и уважения к Чони, которой в этот момент явно не хотелось ловить на себе чужие взгляды.

— Я вытерпела и то, что ты тайно рожала у меня в мотеле, и то, что ребенок твой вечно ревел, а клиенты разбегались. Разве не так? Давай, скажи что-нибудь, чего воды в рот набрала? И к тому же хотя пару дней назад я и получила от тебя долг, но все же, когда ты съезжала, я не требовала немедленно выложить сто девяносто тысяч. Спокойно отпустила тебя. Разве не я должна тут солью разбрасываться?

Когда женщина начала кричать, Тыль заплакала, демонстрируя всем свои крохотные, но хорошо заметные молочные зубы. Ынсок тут же подбежал и обнял малышку.

Чони словно окаменела. Перед глазами так и стояло лицо того мужчины: его уложенные воском волосы и запах одеколона «Шанель». Она зажмурилась.

Казалось, теперь это дело времени. Пройдет пара дней, и этот тип появится на пороге «Изумительного ланча». Чони охватила паника.

Закончив с делами на кухне, Кымнам вышла в зал. Она посмотрела на Чони, которая протирала опустевшую после вечерней продажи витрину. Затем Кымнам присела и подняла с пола щепотку брошенной ранее соли. Она так старалась откормить эту бедную девочку, но только та начала набирать вес, как снова похудела прямо на глазах.

— Чони, — позвала она строго.

— Извините…

— Чони, — повторила Кымнам.

— Он может появиться в магазине в любую минуту. Если я останусь здесь…

— Звони. Скажи, чтоб приходил сюда. Я ни капли не боюсь каких-то недоделанных мошенников. Наоборот, ох как я жду его! Мечтаю бросить эту крупную соль ему в рожу!

Чони еще никогда не видела Кымнам такой злой. Тыль наверняка заплакала бы, услышав ее сейчас, но, к счастью, как раз перед этим Ынсок подхватил коляску и отправился с малышкой на прогулку.

Несмотря на столь страшное, покрасневшее от гнева лицо Кымнам, Чони была даже рада видеть эти эмоции. Она и представить себе не могла, как приятно, когда кто-то стоит за тебя горой. Какое чувство безопасности и защиты это дает. Чони опустила голову, но тут же снова подняла ее, словно ощутив уверенность в себе.

— Но ты ведь знала? Он уже пытался связаться с тобой, верно?

— М-хм.

— Вот кого мне нужно отругать первым делом. Почему ты молчала и страдала в одиночестве?!

Кымнам крепко обняла Чони, которая так ничего и не ответила. Слишком ярко старушка могла себе представить, с какими переживаниями и страхами Чони жила все эти дни. Кымнам было ужасно жаль бедняжку.

— Одиночество — это ведь тоже привычка. Очень легко привыкнуть держать свое сердце за семью