Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Юлия Семеновна оцепенела, и Настя почувствовала это. Позвонили вторично, Сережка спал крепко. «Приснилось», — подумала Настя и пошла к двери.

Юлия Семеновна слышала ее шаги. «Только бы не сказали — телеграмма! Только бы не сказали — телеграмма!» — стучало у нее в голове.

Настя открыла дверь, не спросив кто.

На темной площадке, освещая ее сильным фонариком, направленным в потолок, стоял небольшой военный. У Насти отлегло от души. Военный был один.

— Юлия Семеновна Иванова здесь проживает? — спросил он негромким, но четким голосом.

— Юля Семеновна? — переспросила Настя.

Она тянула время.

«Значит — не они! Они бы сказали — телеграмма! Кто же это?» — подумала Юлия Семеновна и, преодолевая тяжесть ног, вышла в переднюю.

— Иванова Юлия Семеновна? — спросил военный, увидев ее.

Она не ответила. Она мелко затрясла головой и почувствовала, что рот у нее не закрывается.

— Вас ждет товарищ Сталин, — сказал военный, и Юлия Семеновна схватилась за стенку, чтобы не упасть.

* * *

Она смутно чувствовала, что помнит этот коридор, но она и не пыталась восстановить, что здесь изменилось.

Молодой человек вел ее молча, она шла, чувствуя, что ей мешают руки. Она сложила ладони, прижав руки к груди.

Молодой человек открыл дверь, кивнул ей, ввел в комнату с деревянными стенами, сказал: «Подождите» и, пройдя комнату поперек, осторожно открыл высокую дверь. Он скрылся, и Юлия Семеновна старалась не двигаться, глядя на эту дверь. Дверь снова открылась.

— Войдите, — сказал молодой человек.

Юлия Семеновна чувствовала, что не держится на ногах. Она ступила по мягкому неслышному полу с некоторым облегчением — сейчас она сядет там, за этой дверью, и будет ждать сидя, ждать, приходя в себя, собираясь мыслями. Что она ему скажет, если, действительно, ее примет он сам?

Она вошла и отшатнулась. Перед нею в глухой деревянной комнате стоял маленький, потолстевший, дряхлый, почти неузнаваемый Коба.

Он был без погон, к которым даже она уже привыкла, и одежда его была старой, поношенной, давней, давней одеждой. Он шагнул к ней тяжело, по-стариковски, протянул руку и сказал глухим, неузнаваемым голосом:

— Здравствуйте, товарищ Юдифь… Спасибо, что вспомнили меня…

Она пожала дряблую, несильную руку, плохо соображая, что делает. Коба наклонил голову к плечу (это она сразу узнала) и так же печально, без улыбки проговорил:

— А вы — все такая же… Не стареете… Когда же мы с вами виделись в последний раз?

Он отошел, посмотрел в черное окно с белыми портьерами.

Юлия Семеновна только сейчас заметила, что в деревянной комнате есть окно. Окно удивило ее и придало сил.

— Это было, если я не ошибаюсь (Коба поднял голову, припоминая). Это было девятнадцать лет назад… Девятнадцать лет… Как одна минута… Мы тогда с вами пили чай…

Она кивала головой, сглатывая. Глаза ее расширились. Конечно, они тогда пили чай. В буфете. Вот так сидел он. Потом откуда-то взялся Маленков, и он кричал на него, не стесняясь, а будто даже взвинчиваясь ее присутствием. А потом рассказывал об этом кутаисском купце. Как была фамилия купца? Как была его фамилия? Она напрягалась, как будто от этой фамилии сейчас зависело все… Нет! О купце он рассказывал Егору…

Коба вздохнул, подошел к двери, но это была не дверь, это был шкаф. Он открыл створку и взял двумя руками две тарелочки.

В деревянной комнате оказался стол, такой же деревянный и желтый. Коба поставил на него тарелочки. Они отразились полностью, белея в желтой полировке. На одной тарелочке лежал тонко нарезанный черствый батон, на другой — коричневые мертвые котлеты.

— Да, — грустно покачал он головой, — вот чем теперь ужинает старый Коба…

Она продолжала стоять. Он не звал ее садиться. Он опять подошел к окну и стал глядеть в ночь, молча, не оборачиваясь.

Юлия Семеновна не выдержала. Беззвучное рыдание сотрясло ее, и она в изнеможении присела на стул — оказывается, вдоль деревянной стены стояли стулья, одинаковые, темные, с прямоугольными спинками, и оттого, что их было много, и оттого, что они были одинаковы, ряд их казался бесконечным.

Тоска, столько дней, часов и минут саднившая ее, будто схлынула. Юлия Семеновна рыдала, и в голове ее без всякой связи цеплялись то эти тарелки, отраженные в зеркальной крышке, то ее шляпа, которую она покупала в Сукенницах. И вдруг эта бешеная пляска — несмотря на старые ботинки, мы станцуем танец кабардинки… И вдруг: из-за чего она пришла? Ах, да! Лаура! Девочка Лаура причесывалась возле зеркала, кося и пытаясь увидеть себя в профиль. Она отражалась в зеркале, как эти тарелки… Вот чем ужинает теперь старый Коба…

Старый Коба смотрел в ночь. Чего он ждет? Чтобы она заговорила? Да, да, она должна заговорить! Ведь она же пришла, чтобы просить. Просить. А как просить? Какими словами просить? А может быть, не словами? Конечно же — не словами! Рыдания исчезли, взлетели, оставив по себе облегчение. Конечно, не словами. Она вновь ощутила горячую руку под столом в краковском кабачке. Колени ее дрогнули, но не как тогда, тридцать семь лет назад, нет, не как тогда, иначе. Юлия Семеновна просто и легко, не думая, сползла со стула и стала на колени.

Коба не оборачивался.

Юлия Семеновна, опустив голову, смотрела на ковер (оказывается, здесь был ковер) и видела, как слезы, одна за другой уходят в толстый ворс, не оставляя следа.

Сапоги мягко прошлись. Юлия Семеновна не поднимала головы. Коба молча возился у стола. Костяной негромкий стук встрепенулся в ней самой, она подняла голову и увидела, что Коба набивает трубку.

Не глядя, будто не было вокруг ни живой души, Коба снова подошел к окну и чиркнул спичкой. Юлия Семеновна вздрогнула. Глаза просохли. Тоска уже не саднила ее. Она ощутила мягкую, тихую, усталую надежду — как облегчение после недуга.

Коба повернулся и посмотрел на нее дружелюбно.

— Товарищ Юдифь, — сказал он, раскуривая трубку, — восемнадцать лет — хороший возраст для начала политической деятельности…

Он поднял бровь, глядя на нее насмешливым глазом:

— Вспомните, товарищ Юдифь, сколько нам с вами было, когда мы ушли в революцию? И того меньше…

Он снова повернулся к ней спиною и, как бы спохватившись, сказал:

— Садитесь, пожалуйста… Не стесняйтесь… Я привык расхаживать… Не обращайте внимания… Садитесь…

Она поднялась с колен, стараясь вслушиваться в его слова, но слова эти доходили до нее