Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Но почему это там лежит? — крикнул он на мать. — Почему это там выставлено? Это же читают, видят! Что я — один, что ли?

— Да, — жестко сказала Юлия Семеновна, — ты один! И больше — никто! Запомни: ты это выдумал, сын! Вы-ду-мал!

Пятьдесят первый год

162

Каблуков не покровительствовал Иванову. Но знакомство с ним (близкое, как некоторые думали) делало свое дело. Иванов в своей редакции считался на особенном положении. Он заметил, что ему сходит с рук то, за что другие получали выговоры. Гурский, который теперь работал в секретариате, возвращал Иванову его сочинения:

— Ваня… Это отложи, может быть, потом пойдет… А это — надо порвать, а лучше — сжечь… Ты, Ваня, талантлив и глуп… Это — редкое сочетание… Ты тяни, тяни свой Полиграфический… Учись, Ваня, подольше учись…

Ну, знаешь, всегда можно отволынить — сессия-шмессия, экзамены-фигзамены… Заочникам можно волынить.

Иванов злился на Гурского:

— Отчего ты такой умный, Марк?

— Иди, Ваня, иди, — тихо сказал Гурский, — работы много… Видишь — макет…

Иванов не представлял для Каблукова служебного интереса. Каблуков рос и теперь сидел не на Маросейке, а на Старой площади. Он не понимал, что в постоянной настороженности делания карьеры ему просто необходима простая, лишенная служебной ревности душа, при которой можно отпустить без страху и озабоченности нервы и даже пооткровенничать.

* * *

— Володька, но всему же есть пределы! Ты послушай, как говорят о космополитах. Врут! Накачивают в себе ненависть! Да ты помнишь, когда Израиль основали, — мы первые друзья!

— Надо было — были, — внятно сказал Каблуков. — А сейчас не надо… Не на-до… И сделать это нужно со всем присущим нам гуманизмом. Без погромов — государственным путем.

Каблуков смотрел на Иванова прозрачно, без зла и удивления. Иванов отвел глаза. Бессильная злость скреблась у него под горлом.

— Но сколько их на войне погибло!..

— Правильно, — спокойно перебил Каблуков, — за Родину погибали представители всех наших национальностей…

— А если завтра будут казахов давить? Армян?

— Глупости говоришь. Ты лучше скажи, почему крымских татар выселили в одну ночь — тихо? Калмыков— тихо. Никто ни слова. А евреев еще никто не выселяет, а уже — стоны! Не знаешь? Потому-то и надо, что вокруг них всегда трескотня…

163

Квартира на Молчановке будто уменьшалась с годами. Она была маленькой, тесной, забитой всякой рухлядью, но квадратных метров, которыми после войны стали измерять жилье, было в ней все-таки немало — сорок один.

Юлия Семеновна, как ответственная съемщица, уже не была хозяйкой. Муж ее — немецкий шпион и дочь ее — английская шпионка нависали над квартирой зловещими тенями, и всякий раз, когда с лестничной площадки раздавались деловые голоса, Юлия Семеновна сжималась, ожидая беды. Ей казалось, что в квартиру кого-нибудь вселят. И она лихорадочно соображала доводы и ясно видела недобрые, насупленные лица, у которых был главный неоспоримый довод: «Люди в подвалах живут, а вы здесь, как барыня!»

Этот довод принесла Настя. Слышала от управдома — одноногого инвалида с орденом Славы на довоенном пиджаке.

— Не бойтесь! Тут у нас две семьи, — успокаивала Настя.

— Но комнат — три!

— Ну и что, что — три? Одна проходная…

— А если они пробьют дверь на кухню?

Настя смеялась:

— Тоже скажете! Да когда они ее пробьют? Это ж материалы нужны! Рабочая сила! Архитектор! Решение исполкома!

— Ну, тогда они поселят в проходной меня…

— Как же! Поселют! У вас орден за войну! И Ваничка тут прописан! Не имеют права!

— Настинька, — просила Юлия Семеновна, пугаясь Настиной беззаботности, — при чем здесь права?

Насте не нужно было много объяснять:

— Юлия Семеновна! После Карла Яковлевича вас в партии оставили? Оставили! А после Лаурочки вы к товарищу Сталину ходили? Ходили! И ничего вам за это не было! Живите, и нехай они сказятся с ихними подвалами!

Юлия Семеновна подошла к окну и увидела маленький дворик, заваленный мусором, битым щебнем, мятым железом. На выходе из дворика, будто врытая в землю, притаилась крошечная церквенка без куполов, обдерганная до красного мелкого кирпича, прослоенного белой известью. «А где же купола?» — вдруг подумала Юлия Семеновна и удивилась. Куполов на церквенке не было никогда, с самого двадцать девятого года, когда построили этот дом и Карл получил квартиру. Никто и не замечал маленького древнего строеньица рядом с новым домом, там всегда был какой-то склад. Ездили во двор фуры, запряженные лошадьми, потом грузовики. Узкие, поделенные вдоль окошки были заложены камнями, и только по остаткам резных каменных наличников можно было догадаться, что это старинная церковь. Юлия Семеновна смотрела с третьего этажа и видела неровные, омытые дождями кирпичные следы куполов, закругленные, как у сундучка, плечики церквенки и хлам, наваленный на верх сбитого кирпичного свода…

164

Павел Кордин был вызван в Москву Рыбиным, который воспользовался тем, что институту по высочайшему повелению было выделено несколько квартир в только что выстроенном доме.

Сталин так и не вызывал Рыбина, воспитывая за нахальную трубку, и, чтоб не забывался, шутил: каждый месяц присылал ему коробку английского трубочного табаку Получая пакет от фельдъегеря, академик вставал, кланялся, а потом, пересиливая страх, дрожащими пальцами открывал круглую коробку: то ли ожидая найти в ней записку, то ли — адскую машину. Ему казалось (хотелось, чтобы так было), что игра властелина есть знак расположения и благосклонности.

Когда Павел Кордин приехал и жил первое время у академика, Рыбин рассказал ему о шутках вождя. Павел Кордин рассматривал круглые коробочки:

— Табак только такой?

— Да. Английский…

— Как бы он из тебя не сформировал английского шпиона.

— Поп! Но неужели он так мелок?

— Думаю, что именно так. Ведь все же, очень примитивно. И во всем — детская игра. Если бы не кровь — даже весело…

— Да, очень весело… Но пока — я еще не шпион… Кстати! Ты — не очень насчет табака! То, что я тебя вызвал, может быть воспринято как процесс формирования шпионского центра!

— Разумеется, — спокойно сказал Павел Кордин.

— А об этой девочке тебе ничего не известно? — тихо и невесело спросил Рыбин.

— Лагерь.

— А Юлия Семеновна? Может быть, ей нужно что-нибудь?

* * *

Когда Павел Кордин позвонил в дверь, открыла Настя, она бросилась к нему, обхватила, закричала:

— Дядечка Павел! Дядечка Павел!

И ничего не