Удар в перекладину - Владимир Орестов

– А Олег рисует? – спросил он, подбирая безопасную тему для разговора. – Как он вообще учится?

– Нет, не рисует, – соврала она. – Учится хорошо, в футбол даже не думает играть. Плаванием занимается!

Дима окинул взглядом портреты-шаржи, висевшие над столом на кухни. Мальчик был удивительно похож на отца в его годы. На отца – и значит, на Диму тоже. Только улыбка, мастерски пойманная на рисунке, не от них. От мамы. Точно от мамы.

Он посмотрел на женщину напротив. Когда-то она действительно так улыбалась.

Он никак не мог понять – безусловно, за прошедшее время Женя изменилась до неузнаваемости. И всё-таки что-то в глубине зелёных глаз, в том, как она говорила некоторые слова, в каких-то её мелких жестах ещё оставалось от той шебутной девчонки, в которую он влюбился шальной турецкой ночью.

Это было странно и немного неприятно. То же самое удивление вкупе с неприятием Дима видел и в зеленых глазах напротив. Тонкие пальцы нервно сжимали фильтр тонкой сигареты. На кухне вообще было сильно накурено. На столе вперемешку с пустыми немытыми кружками лежали разбросанные карты. Вероятно, Женя раскладывала пасьянсы, один за другим, час за часом…

Дима вытащил свою пачку, кивком спросил разрешения:

– Кури! Ты, значит, ещё и куришь. Ну – ну, тебе всегда всё было нипочём! – нервно отреагировала она.

Он мог сдержаться и не отвечать. Но он не стал.

– Меня отстранили от игр. Из-за постоянного нарушения режима.

… последние минуты говорила только Женя. И не просто говорила – кричала, то и дело вытирая рукой слёзы. При этом то и дело в её голосе мелькали какие-то насмешливо-истеричные, в чём-то даже восторженные нотки. Это было хуже всего.

Она просто выговаривается, – думал Дима, глядя в зеленые глаза, которые любил миллионы лет назад на побережье Турции. – Не может она настолько тебя ненавидеть, – продолжал обманывать он сам себя.

– Ни в чём перед ним не виноват?! – повторив последние слова Димы, Женя вскочила на ноги, с силой ударила руками по столу. Пустые кружки возмущённо зазвенели, карты взлетели в воздух. Дима поднялся следом.

Уперев руки в боки, Женя продолжила говорить нервным злым голосом:

– Давай посчитаем, сколько раз ты ни в чём перед ним не виноват! То, что ты игрался мной, мы даже рассматривать не будем. Не обо мне разговор. Разговор о нём! Ты дважды ему сломал ему карьеру. Нет, трижды, считая твою попытку уйти из клуба. На него все тогда смотрели, как на паршивую овцу. Итого, ему тоже пришлось уйти. Никто с ним никакого дела иметь не хотел!

Продолжать разговор было бесполезно. Дима, поставив чашку и затушив сигарету, двинулся в сторону прихожей. Женя шла за ним, продолжая говорить дрожащим голосом, то и дело срываясь на крик:

– И вот его жизнь наладилась, вероятно, потому что ты исчез из неё.

– Я продолжал пытаться с ним общаться. И из Москвы, и из Германии…

– Разумеется, продолжал. Ты хоть раз бы мог спросить, нужны ли ему твои звонки? Хочет ли он, чтобы ты звонил каждую неделю? Нет, ты даже не думал об этом…

Нет, – мог сказать Дима. – Думал, потому что слышал. И именно поэтому в какой-то момент перешёл на общение через маму…

Женя продолжала:

– Знаешь, как долго он не мог устроиться после того, как ушёл из клуба? Ты знаешь, кем он работать пытался?! Как долго пытался найти нормальную работу? А ведь нашёл, в конце концов, стал хорошо зарабатывать. Олег родился, он в нём души не чаял…

Как раз тогда я и перестал названивать раз в неделю… – грустно подумал Дима, зашнуровывая ботинки. – Вообще это странно, когда сначала двадцать лет человек всегда рядом, каждый час, каждый день, а потом – бац… и даже еженедельный звонок становится для него слишком тяжёлым и совсем ненужным.

Женя всё говорила и говорила:

– …Я-то сразу поняла, что ты просто затаился! И что же произошло в итоге»? Его избили, да так, что он попал в реанимацию! И избили из-за тебя! Из-за тебя… Эй, ты слушаешь меня?

Дима не слушал, хотя теоретически мог бы найти возражение на каждое Женино слово. Он смотрел на картину в прихожей. Почему-то он не заметил её сразу, когда вошёл в квартиру.

Сердце забилось часто-часто.

– Что это? – спросил он.

– Господи, ты нормальный? – Женино лицо дёрнулось, искривилась, она подняла руки вверх, на мгновение Диме показалось, что сейчас она его ударит. – Убирайся отсюда! Уходи, прошу! Здесь не твой дом. Уходи!

Он схватил её за запястье. Она ойкнула:

– Что это за картина? Это важно! – Она вырвала руку, отшатнулась. Теперь Женя смотрела на него иначе – не сердито, а испуганно-брезгливо.

– Ты всё-таки пьёшь… Алла Петровна не выдумывала… Что ты пристал – это его последняя картина. Ночной город. Витя её рисовал перед…Доволен? Теперь убирайся! Убирайся, слышишь! Алкаш! Полицию вызову!

Дима никогда не умел говорить с истерящими женщинами. Тем более с женщинами, которые тебя ненавидят. Тем паче, с женщинами, которых, возможно, ненавидишь сейчас и ты.

Он торопливо набросил синий дождевик, купленный с утра, и вышел прочь.

У подъезда он остановился, огляделся по сторонам. Вечерний Петербург был очень похож на увиденное на холсте – трафаретный город, скопление чёрных и белых форм, собирающихся в дома и дворцы города. Только на улицах и в редких освящённых окошках на картине были звериные фигуры, а не человечьи. Те же, собственно, что и в детстве, в многочисленных изрисованных от и до альбомов.

На третьем этаже распахнулось окно, Женя высунулась наружу:

– Ты ещё здесь? – её голос звенел от злобы. – Так и знала! Радуешься, как всё удачно получилось? Думаешь, как бы ещё испортить нашу жизнь?! Хорошо, сейчас и я тебя обрадую! – Ей, судя по всему, было всё равно, что крик разносится по всему двору.

Она выдохнула и продолжила:

– Мы с Витей встречались уже месяц к тому моменту, как ты его поломал. Все знали, только ты, лопух, не знал!

Зазвенело, осыпаясь, разбитое стекло – но Дима знал, что этот звук – только в его голове. Женя тем временем продолжала:

– А что? Ты разве лучше был?! Вспомни Аню свою! Постоянно к ней таскался, да ещё и врал мне!

Он молча развернулся и побрёл прочь из двора. Он мог бы ей ответить так же, как ответил полчаса назад, но не видел в этом никакого смысла.