У смерти шесть причин - Саша Мельцер

Со вздохом потираю лицо и присаживаюсь на заправленную кровать – Сандре уже не снимает постельное.

– Мне просто страшно одному, – виновато туплю взгляд. – Кажется, видел какую-то тень…

– Думаю, тебе нужно попросить успокоительные в медицинском кабинете, – смягчается Сандре. – Вряд ли тебе откажут, зная, какой кошмар мы пережили.

Чуть поджимаю губы, когда он заговаривает о кошмаре.

– Я слышал, ты был в ссоре с Юстасом.

– Я? – Сандре вскидывается почти сразу, очевидно напрягается и стискивает зубы. – С чего ты взял?

– Мне рассказали, что вы ругались незадолго до его смерти.

Решаю не выдавать Эрлена – разговор и так выходит натянутым, друг сердится и явно пытается что-то утаить. Веры Эрлену больше, чем ему, и я сам не могу объяснить, почему чаши весов так необъяснимо изменили свое положение. Новенькому врать незачем, у него и так алиби, а вот Сандре нервничает, и я все больше убеждаюсь в их с Юстасом неприязни. Может, в какой-то застарелой склоке, которая уже покрылась плесенью, но почему-то вылезла наружу? Или в совсем свежем недопонимании, на котором и корочка образоваться не успела?

Юстас был конфликтен. Он все воспринимал резко и в штыки, поэтому я не удивляюсь, что у них могли быть разные взгляды, но вот Сандре за два года в команде ни разу плохого слова никому не сказал. Наигранность ли это? Дело в Юстасе или в поводе, по которому они разругались?

– Мы не ссорились, – Сандре пытается добавить нежности в голос, но все равно отрывисто цедит каждую фразу. – Должно быть, нас не так поняли. Слушай, кто бы тебе там что ни наплел, я прекрасно относился к Юстасу! Он был хорошим игроком, отличным капитаном, нам…

«Нечего было делить», – тонет в молчании, и я сразу улавливаю, что делить – было что.

– Ладно, – мысленно выбрасываю белый флаг и сдаюсь. Сил на допросы нет, глаза слипаются. – Просто хотел узнать у тебя.

Сандре постоянно поглядывает на часы, а я то и дело смотрю на него. Мне интересно, куда он торопится, и мое любопытство не укрывается от друга. Он кажется смущенным – его щеки чуть розовеют, но, может, он просто устал с долгой дороги. Между нами висит неприятная тишина недоговоренности – оба хотим много друг другу сказать, но в согласии откладываем это на неопределенное время. Сандре уходит в ванную, и вскоре оттуда доносится шум воды.

Я стягиваю костюм и забираюсь под одеяло. В душ решаю сходить утром, я был там после игры и сейчас не чувствую сил на то, чтобы пошевелиться. Сон касается меня, обнимает, как только я кладу голову на подушку. Сатиновое одеяло опускается сверху приятной тяжестью, и я уже не слышу ничего – где-то на периферии сознания до меня долетает шорох, но я не просыпаюсь от него, просто переворачиваюсь на бок и заматываюсь в одеяло по самые уши.

За окном стоит темень, когда я приоткрываю глаза. Электронный будильник на соседней тумбочке показывает половину пятого утра, а я даже не заметил, как пролетело время. Мне ничего не снилось, и это самое приятное, что может быть после долгой дороги и трудной игры. Я отдохнул и телом, и мыслями, пока утопал в мягком матрасе и вязком сне.

До занятий остается еще добрых четыре с половиной часа, и поэтому я решаю снова попытаться заснуть, но глаза будто сами собой распахиваются шире, а желание спать исчезает, когда я замечаю, что соседняя кровать пустует.

Сандре нет в комнате, и я понятия не имею, где он ночует.

Сет второй

Пара по норвежской словесности лениво тянется, и я практически сплю, уложив голову на старую парту. От нее уже почти не пахнет деревом, доски немного треснуты и оставляют зацепки на одежде. Мне непросто сконцентрироваться на лекции – преподаватель монотонно бубнит, скрипит мелом по доске, выводит целые предложения, и я тоже пытаюсь черкать в тетради, но быстро сдаюсь. Норвежская словесность проходит в том же кабинете, что и древнескандинавская литература, и я опять фокусируюсь на Виддаре – боге мщения и безмолвия. Он будто преследует меня, а его пронзительный взгляд вызывает мурашки – я понимаю, что это лишь древний барельеф, напоминающий маску, но, кажется, он смотрит мне в самую душу. Судорожно втягиваю воздух и отворачиваюсь.

Кажется, соседа по парте тревожит мой сдавленный вздох, поэтому он чуть напрягается, повернув ко мне голову. Я пытаюсь слабо улыбнуться, но выходит наверняка криво.

– Все хорошо, Хелль, – уверяю я, – все в порядке.

Сосед продолжает недоверчиво коситься на меня. Он добрый парень – мы постоянно сидим рядом на парах, иногда шушукаемся о преподавателях, он делится со мной домашкой, когда я пропадаю на тренировках, а групповые проекты делаем вместе. Хелль никогда не заменит мне ребят из команды, но с ним приятно поговорить – он вкусно пахнет норвежским сладким хлебом, который подается в столовой, и хвоей. Подозреваю, что это от его духов.

Иногда мне кажется, что у меня нет жизни вне команды – все свободное время я провожу на площадке, после лекций и семинаров общаюсь с сокомандниками и выходные провожу с ними же. У меня не было жизни, кроме Юстаса, которого не стало, и я пытаюсь на руинах старого мира воздвигнуть новый. Сандре когда-то советовал побольше смотреть по сторонам, и теперь я правда оглядываюсь. Хелль напоминает о том, что вокруг меня много других доброжелательных людей. Он говорит что-то, но я не разбираю.

– Прости? – мне приходится переспросить.

– Хочешь посмотреть сегодня фильм? – предлагает он, краснея. Почесывает макушку, будто от смущения не знает, куда деть руки. Я совершенно не хочу смотреть кино, но не могу отказать однокурснику.

– Только давай это будет комедия? Драм мне пока в жизни хватает.

– Договорились! – Хелль улыбается. – Часов в семь?

– У меня тренировка, – все-таки отрываюсь от парты и качаю головой под монотонный бубнеж профессора. Он не рассказывает ничего интересного – ничего из того, что мы бы не проходили на первом курсе, и оттого с лекции хочется уйти поскорее. Я люблю учиться, но топтаться на одном месте – нет.

– Тогда в девять, – легко уступает однокурсник, не прекращая растягивать губы в улыбке. Он забавный – по-скандинавски светленький, с крупным носом и большими глазами навыкате, из-за которых постоянно выглядит удивленным. – О Юстасе ничего не слышно?

Крупицы хорошего настроения, которые я с таким трудом собрал,