Свет любви и веры - Коллектив авторов

Он сам любил вызывать и усиливать в нас это чувство. Внедрил ужас в души других братьев и подчинил их себе, сделав своими иждивенцами.

Оставался только я, ведь я сам добывал свой хлеб. Зарабатывал я чтением стихов и писанием рассказов, рисовальными заказами. Запросы жизни моей свел к минимуму и гордился тем, что стою на своих ногах и говорю свои речи.

И вот я встал. Встал с трудом и стоял. Спрятал взгляд от его взгляда и опустил голову.

– Что у тебя есть в этом мире, – спросил он, – что ты так упрямишься?

– Ничего нет, – ответил я. – Лишь немного чести.

– С этого момента на нее не надейся. Однажды утром встанешь и узнаешь, что и ее не осталось.

– Я ведь ни в чем не виноват, – возразил я.

Он осклабился, с шумом выпустил из ноздрей и изо рта целую тучу воздуха и с наигранным равнодушием произнес:

– Наше искусство состоит в том, что нам признаются в несодеянном.

Боль пронзила мой позвоночник. На лбу выступил холодный пот, а ноги ослабели, и я сел на пол.

Когда следующим утром я прочел собственные признания о себе, я немедленно решил обратиться к ближайшему представителю власти и сдаться ему. Мне было стыдно находиться рядом с самим собой.

Ошейник волдырей

Врач убрал свои инструменты в саквояж и накрыл лицо Адхама белым полотном. Повернувшись к Хормат, сказал ей:

– Инсульт головного мозга. Словно давным-давно умер.

Хормат сжимала в кулаке платок и вытирала им слезы. Лилось у нее больше из носа, чем из глаз.

– Доктор, он вчера вечером пришел домой здоровый, как огурчик. Поужинал, взял чашку с чаем и ушел к себе, то есть вот сюда. Ну и лег, конечно. Утром я послала Ройю разбудить его, идти за молоком. Она кричала-кричала – не встает. Я сама через дверь сколько ни кричала – не просыпается. Потом вошла, ну и вижу…

И она зарыдала в голос. Врач достал из саквояжа бланки.

– Сколько ему было?

– Тридцать два, – Хормат продолжала реветь.

– Вы были в ссоре?

– Как это?

– Ведь жили раздельно?!

Хормат больше не плакала.

– Мы мирно жили, доктор. Он ссориться не любил.

– Как удивительно!

Врач еще что-то написал на бланке и, встав, шагнул к дверям.

– Доктор! Вы не сказали причину инсульта.

Врач протянул ей листок:

– Вот свидетельство о смерти. Но печати нет с собой. Позже принесу.

И он пошел к выходу. Хормат искала деньги в кошельке.

– Доктор! Сколько с меня…

– Ничего не надо.

– Почему, доктор?!

– Не нужно. Я съезжу за печатью, без нее свидетельство недействительно.

И он вышел из дома.

Хормат открыла комод, чтобы достать траурное. Шелковая рубашка – черная с фиалкой – больше всего ей шла. Но нет; она ее положила на место. Лучше надеть простую черную. Звонок погнал ее к входным дверям. «Наверняка свекровь, Белкейс».

Она шла к дверям, а рыдания подступали к ее горлу, и когда открыла дверь, зарыдала со стоном. Бросилась в объятия Белкейс и заголосила:

– Видите, мама! Видите, какое горе на мою голову? Я не переставала твердить: не кури столько, муж, брось ты, наконец! Но разве он послушал меня?

Белкейс смотрела на нее сухими глазами, сжав губы – еще более сухие; и столь напряженным и отсутствующим был ее взгляд, что Хормат показалось: и свекровь вот-вот хватит удар.

– Управляйте собой, мама! Постарайтесь поплакать, как я плачу.

– Где он? – спросила Белкейс.

Хормат указала на комнату в верхнем этаже:

– У себя, – и вновь зарыдала. – Как же он любил свою комнату! Вечером и не покажется оттуда…

Белкейс пошла наверх, а Хормат вернулась к комоду, чтобы достать траурное и переодеться. И опять звонок в дверь. «Это должна быть Назафарин». Ей позвонила первой. «Почему так поздно? Подруга должна помогать в час беды…»

Та плакала уже за порогом. Одета в черное, и лицо закрыто черной чадрой с сеткой.

– Почему так поздно?!

– Я волосы успела… – отодвинула головную накидку. – Этот цвет больше подходит к трауру.

– Ах, надо бы и мне… Но заходи. Что стоишь на пороге? Мать Адхама наверху. Только что пришла.

– А Ройя где?

– В школу отправила. Сказала, нечего ей слушать крики и стоны. Она не знает, что он умер.

– Но что, в конце-то концов?..

– Еще вернется… Пока иди наверх. Других оповестила?

– Всем позвонила, чьи телефоны есть. Не сама – Парвизу поручила. Я от горя сама не могла. И руки в краске. Сейчас они все придут.

Но прежде, чем они придут, следовало переодеться. И не завтракала еще. И самовар долить надо. «Гости обязательно чаю захотят или кофе».

Она поставила самовар и вновь пошла открывать, встречать следующего визитера. «Дверь не буду запирать».

– Здравствуйте, тетя Бетти. Видите, Ройя осиротела. Свет дома моего… – и зарыдала.

Батуль начала говорить еще за порогом:

– Я больше чем уверена: это сглаз, дорогая моя! Дурной глаз! Я давно это говорила – все десять лет. Муж у тебя красавчик, умный, талантливый. Не думай, что я хвалю своего родственника, я правду говорю. Тут ясно как день, что сглазили его: сколько раз я говорила: «Купи амулет!»

Она чуть было не ответила: «Я и купила», – но промолчала. Сказала просто:

– Заходите, пожалуйста.

* * *

Ворожея говорила ей:

– Твой муж молод, красив, энергичен, силен.

– Я это знаю.

– Но ты холодна.

– И это я знаю.

– Им можно управлять с помощью доброты.

– Я понимаю.

– Но ты не хочешь.

– Я не умею.

– Но другие, они могут…

– Поэтому я и пришла.

– Чтобы я – на кого сделала? На тебя? На него?

– На него.

– Привязать, закрыть путь?

– Закрыть путь другим на него и ему на других.

Ворожея долго и пристально смотрела в пол.

– Ты сама если постараешься, выйдет лучше, чем другим закрывать.

– Не выйдет. Я год целый старалась.

– …Он чистый, праведный. Сердце мое не лежит…

– Любую сумму, я готова.

– Я не о деньгах говорю…

– У меня нет выхода. Если сделаете на постоянное, буду приходить каждый месяц, платить помесячно.

– …На этой нитке восемьдесят шесть тысяч четыреста узелков, по одному на каждую секунду суток. Пришей к его одежде. Под карман, чтобы не нашел…

* * *

– Что вы не заходите, тетя?

– Да мне жалко тебя, ты горем убитая! И смотришь на меня так пристально… Заставь себя поплакать.

– Я стараюсь, тетя. А вы поднимайтесь наверх. Там моя свекровь и с ней Назафарин, моя подруга.

Как только тетя пошла вверх по ступенькам, она побежала к себе,