Конец одного романа - Грэм Грин

— Мне плохо. Можно еще соку?

— Нет, надо его уводить, — сказал я. — Спасибо вам большое. — Я старался не терять пятен из виду. — Простите, если я вас обидел. Я не хотел. Понимаете, я не разделяю ваших религиозных взглядов…

Он удивленно посмотрел на меня.

— Какие взгляды? Я ни во что не верю.

— Мне показалось…

— Я ненавижу эти ловушки. Простите, я захожу слишком далеко, но иногда я боюсь, что даже пустые, условные слова напомнят — скажем, «спасибо». Если бы я был уверен, что для моего внука слово «Бог» — как слово на суахили!

— У вас есть внук?

— У меня нет детей, — мрачно сказал он. — Я вам завидую. Великий долг, великая ответственность!

— О чем вы хотели его спросить?

— Я хотел, чтобы он чувствовал себя как дома. Он ведь может вернуться. Сколько всякого надо сказать ребенку… Как возник мир. И о смерти. Вообще, освободить от всей лжи, которой заражают в школе.

— За полчаса и не успеешь.

— Семя посеять можно.

Я коварно сказал:

— Да, как в Евангелии.

— Ах, и я отравлен, сам знаю.

— Люди и правда приходят к вам?

— Вы и не представляете, — сказала мисс Смитт. — Людям так нужна надежда.

— Надежда?

— Да, — сказал Смитт. — Разве вы не видите, что было бы, если бы все узнали, что есть только вот это, здешнее? Ни загробных воздаяний, ни мук, ни блаженства. — Когда та щека не была видна, лицо его становилось каким-то возвышенным. — Мы создали бы рай на земле.

— Сперва надо многое объяснить, — сказал я.

— Показать вам мои книги?

— У нас самая лучшая атеистическая библиотека на весь южный Лондон, — пояснила мисс Смитт.

— Меня обращать не надо. Я и сам ни во что не верю. Разве что иногда…

— Это самое опасное.

— Странно то, что именно тогда я надеюсь.

— Гордость притворяется надеждой. Или себялюбие.

— Нет, навряд ли. Это накатывает внезапно, без причин. Услышишь запах…

— А! — сказал Смитт. — Структура цветка, часы, часовщик… Знаю этот довод. Он устарел. Швенинген опроверг его двадцать пять лет назад. Сейчас я докажу вам…

— Потом. Мне надо отвести домой мальчика.

Он снова протянул и убрал руку, словно отвергнутый любовник. Я вдруг подумал, сколько умирающих прогоняло его. Мне вдруг захотелось тоже дать ему надежду, но он повернулся, и я увидел только наглое, актерское лицо. Он больше нравился мне жалким, нелепым, старомодным. Теперь в моде Айер[15], Рассел[16], но я сомневался, много ли в его библиотеке логических позитивистов. Он любил воителей, а не разумных.

В дверях я сказал его чистой щеке:

— Вас надо познакомить с моей приятельницей, миссис Майлз. Она как раз интересуется… — и остановился. Выстрел попал в цель. Пятна побагровели (он быстро отвернулся), и я услышал голос мисс Смитт:

— О Господи!

Да, я причинил ему боль — но и себе. Теперь я жалел, что не промазал.

На улице мальчика вырвало в канаву. Я стоял рядом и думал: «Неужели он ее потерял? Неужели этому нет конца? Что ж мне, искать Y?»