Джейн Эйр. Учитель - Шарлотта Бронте

И кровью изошло.

Да, час триумфа роковой

Мне застила беда:

Мне завтра за море, домой,

Навеки. Навсегда.

Чуть позже в комнате его

Вдвоем сидели мы,

И я сказала: без него

Мне жить в юдоли тьмы.

Молчал он, крик души тая,

Ведь горек наш удел,

От горя разрыдалась я,

А он лишь побледнел.

Его зовут. «Ступай же!» Но —

Объятий крепких плен,

«Ну почему нам суждено

С тобой расстаться, Джен?

Ты прочь, моя душа, уйдешь,

Мне ж думать вновь и вновь:

Ну где еще ты обретешь

Столь крепкую любовь?

Мое приемное дитя

Храни, Господь, лелей,

Когда ярятся, вдаль летя,

Ветра во тьме морей!

Зовут опять… Ко мне на грудь

Склонись – и в путь, о Джен!

Да, мир жесток, но не забудь:

Твой дом – меж этих стен!»

Прочитав стихотворение, я принялся делать на полях незначительные карандашные пометки, думая тем временем совершенно о другом – о том, что героиня этой истории сидит сейчас рядом, не дитя-ученица, но девятнадцатилетняя девушка, что она может стать моей, как этого жаждет мое сердце, что теперь я избавился от проклятой Нищеты и что ни Зависть, ни Ревность не вторгаются в наше тихое свидание. Я чувствовал, что ледяной панцирь учителя уже готов растаять, хочу я этого или нет; нет больше надобности взирать сурово на ученицу и непрестанно хмурить брови, вызывая строгую морщинку над переносицей, – теперь можно позволить выплеснуться своим чувствам и искать, требовать, вымаливать ответных.

Размышляя таким образом, я пришел к выводу, что даже трава на Ермоне[226] никогда не пила на заре более свежей и благодатной росы, чем то блаженство, каким упивался я в этот час.

Фрэнсис поднялась с некоторой обеспокоенностью и, пройдя передо мною, помешала в камине, который в этом вовсе не нуждался, затем стала переставлять разные маленькие безделушки на каминной полке – легкая, стройная и грациозная, в чуть колышущемся и шелестящем всего в ярде от меня платье.

Случается, в нас возникают такие порывы, которые мы не в силах укротить, которые настигают, точно тигр в прыжке, и подчиняют нас себе. Не так уж часто подобные порывы бывают скверными, и Рассудок довольно скоро убеждается в благоразумности поступка, на который толкнул нас Порыв, и тем самым оправдывает собственную пассивность. Трудно передать, как это произошло, – я вовсе не намерен был этого делать, – но в следующий миг Фрэнсис уже сидела у меня на коленях: внезапно и решительно я усадил ее и теперь цепко удерживал.

– Monsieur! – воскликнула Фрэнсис и затихла, более ни слова не сорвалось с ее губ.

В первое мгновение она, казалось, была крайне поражена случившимся, однако очень быстро изумление это рассеялось; ни страха, ни негодования в ней не было: в сущности, она всего лишь сидела чуть ближе обычного к человеку, которого она бесконечно уважала и которому привыкла доверять; девственное смущение могло бы побудить ее на борьбу, но чувство достоинства предотвратило бесполезное сопротивление.

– Фрэнсис, насколько хорошо вы ко мне относитесь? – вопросил я.

Ответа не последовало: она оказалась в слишком необычной, удивительной для себя ситуации, чтобы что-либо мне сказать. Понимая это, я не торопил ее и выдерживал молчание, которое лишь подогревало во мне нетерпение. Потом я повторил вопрос, причем отнюдь не бесстрастным тоном; она взглянула на меня – не сомневаюсь, что лицо мое не являло собою образец хладнокровия, а глаза – зерцало абсолютного спокойствия.

– Ответьте мне, – потребовал я.

И очень тихо, быстро и без тени лукавства она проговорила:

– Monsieur, vous me faîtes mal; de gráce láchez un peu ma main droite[227].

И действительно, я вдруг обнаружил, что держу упомянутую main droite в безжалостных тисках. Я немедленно выполнил требование Фрэнсис и в третий раз спросил ее уже мягче:

– Фрэнсис, насколько хорошо вы ко мне относитесь?

– Mon maître, j’en ai beaucoup[228].

– Фрэнсис, настолько ли, чтобы доверить себя мне в жены? Чтобы принять меня как своего супруга?

Сердце во мне бешено колотилось. Я видел, как пурпурный свет любви разливается по ее щекам, лбу и шее, мне хотелось заглянуть в глаза Фрэнсис, но они скрылись под опущенными ресницами.

– Monsieur, – прозвучал наконец нежный ее голос. – Monsieur désire savoir si je consens… enfin, si je veux me marier avec lui?[229]

– Совершенно верно.

– Monsieur sera-t-il aussi bon mari qu’il a été bon maître?[230]

– Я постараюсь, Фрэнсис.

Она помолчала; потом с несколько иной интонацией, возбудившей во мне радостный трепет, и с улыбкой à la fois fin et timide[231], что в совершенстве дополняла ее голос, Фрэнсис произнесла:

– C’est à dire, Monsieur sera toujours un peu entêté, exigeant, volontaire…[232]

– Я разве был таким, Фрэнсис?

– Mais oui, vous le savez bien[233].

– A было что-нибудь, кроме этого?

– Mais oui, vous avez été Mon Meilleur Ami[234].

– A вы, Фрэнсис, по отношению ко мне?

– Votre dévouée élève, qui vous aime de tout son cœur[235].

– И ученица моя согласна пройти со мною рядом всю жизнь? Отвечайте по-английски, Фрэнсис.

Несколько мгновений она думала, как ответить, и наконец медленно проговорила:

– При вас я всегда чувствовала себя счастливой. Мне приятно слышать ваш голос, видеть вас, находиться рядом; я уверена, вы очень хороший и самый лучший; я знаю, вы суровы к тем, кто ленив и легкомыслен, но неизменно добры к ученикам внимательным и трудолюбивым, даже если они и не блещут умом. Учитель, я буду очень рада всегда быть с вами. – И она сделала легкое движение, будто хотела прильнуть ко мне, но, сдержавшись, лишь добавила с большей пылкостью: – Учитель, я согласна пройти рядом с вами всю жизнь.

– Замечательно, Фрэнсис.

Я привлек ее к груди и запечатлел первый поцелуй на ее устах, скрепив таким образом наше соглашение. Потом и она и я сидели безмолвно – и безмолвие наше не было кратким. Не знаю, о чем думала в это время Фрэнсис, я и не пытался это угадать; я не изучал выражение ее лица и ничем другим не нарушал ее покоя. Я ощущал в себе счастье и умиротворенность и надеялся, что и она чувствует то же; я все так же придерживал ее рукой, но объятие это было мягким и нежным, поскольку никакого сопротивления уже ему не препятствовало. Я неотрывно глядел на рыжевато-красное пламя, и сердце мое, переполненное любовью, обнаруживало в себе все новые, неизмеримые глубины.

– Monsieur, – произнесла наконец еле слышно молчаливая моя подруга, которая, словно не веря своему счастью, замерла, как перепуганная мышка. Даже обратившись ко мне, она лишь чуточку приподняла голову.

– Да, Фрэнсис?

Мне нравилась такая немногословная беседа – я не из тех, кто пускает в ход бесчисленные любовные эпитеты и назойливые знаки внимания.

– Monsieur est raisonnable, n’est-ce pas?[236]

– Да, особенно когда об этом меня просят по-английски. Но почему ты спросила? По-моему, я веду себя ненавязчиво и без излишней горячности. Или я недостаточно спокоен?

– Ce n’est pas cela[237], – начала Фрэнсис.

– По-английски! – напомнил я.

– Хорошо; я хотела только сказать, что