Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Тётка вела себя так, будто ничего не случилось. Так же радушно встречала и кормила их до отвала в тесной кухне, заложив всякой всячиной стол, нишу буфета и даже подоконник. Так же болтала чепуху и в стороне кормила на коленях из ложки жирного пуделя, обвязанного по груди кружевной салфеткой.

Пудель ел плохо, морда была испачкана кашей. И тётка стращала его, как капризного ребёнка, что отдаст рыжей Машке – злой кошке с третьего этажа. При упоминании клички «Машка» пудель испуганно открывал пасть, куда тотчас заталкивали кашу. И, глотая, давясь, боязливо пялил на хозяйку свои трогательные карие глаза.

Что особенно удивляло Шмакова – это то, что тётка, пенсионерка, то есть дожившая до того возраста, когда люди обычно страдают различного рода недержаниями, – она, имевшая во всём подъезде подруг, без особого напряжения сумела о семейной встрече смолчать.

Шмакову даже казалось, что безмолвствовала тётка потому, чтобы не повредить племяннице в случае продолжения её неродственных связей со Шмаковым. Вполне возможно, что сама Дина признавалась тётке в желании последнего.

Всё это было только в начале, когда Шмаков мог наблюдать поведение тётки. Потом она выпала из поля зрения, так как Дина перешла жить к нему и уезжала к тётке погостить через каждые трое суток, когда Шмаков уходил на смену в охрану.

Шмаков повторил своё твёрдое намерение выдать Дину замуж. Она возмущалась, вспыхивали новые ссоры. Норов у неё порой был несносный.

Как-то он пригрозил ей вполне серьёзно, что если она будет гнуть свою линию, то «папа» так загнёт свою, что дочке захочется плакать.

На это она смолчала и скрылась в своей комнате.

Наступил вечер.

Шмаков и забыл об этой размолвке. К нему постучались.

– Да, – сказал он.

Тихо показалась Дина. Ступила лишь за порог. Опустила голову. Лицо её было бледно.

– Если вы будете стращать меня, – сказала она с волнением, опять переходя на «вы» – то я такое сделаю!.. – и добавила: – Вы всё равно мне проиграете.

Сказала твёрдо.

Шмаков ощутил лёгкий холодок под сердцем, и на тот момент у него не было сомнений, что именно так и будет.

Однако вскоре Дина поразила его обратным.

Как-то днём вошла в его комнату. Помолчала, как будто робея. А потом с улыбкой объявила, что хорошо, она будет ходить на дискотеки, то есть станет искать женихов. А будет ли Шмаков покупать ей для этого хорошие наряды?

И к Дине начали ходить ухажёры.

И где она таких находила!

Один, Илья, был толст, мал ростом, большеголов; с двумя жёсткими вихрами на затылке.

Другой, Валера, высок, красив, но тощ и нервен.

Третий вообще был турком!

Илья не отличался робостью, но был молчалив и покладист. И как заправский жених, сидя за столом, держал руки на коленях.

Ему подносили блюдо, он бормотал: «Угу». Брал ложку, наклонялся как бы на минуту… а когда поднимал двухвихрастую голову, блюдо было чистым…

Подавали ещё, он вновь говорил: «Угу», как бы соглашался, делал одолжение. И не успевала Дина поднять свою ложку ко рту, как руки кавалера опять лежали на коленях: тарелка была пуста.

Удивляла эта действенная неторопливость, то есть тот мгновенный промежуток времени между тем, как он брал в руки ложку, и тем, как он ложку неторопливо отставлял. При этом он взглядывал ясными, как у ребёнка, глазами.

Шмакову почему-то казалось, что парень будет долго, с удовольствием, пить чай. И это оправдалось. Шмаков сам любил чаёвничать. Парень ему нравился.

– Такого легче убить, чем прокормить! – возражала Дина, очевидно, имевшая против ухажёра свои какие-то домыслы.

– Раньше рабов выбирали по тому, как они едят, – пытался шутить Шмаков. – А вообще, зачем тогда ты с ним познакомилась, если он тебе не нравится?

– Ты же сам гонишь меня замуж, – съязвила она.

И через неделю привела другого.

Валерий был студент ветеринарного института, длинный, с глазами навыкате. Он постоянно, щерясь, отирал потные, костлявые руки. Был красив, но, казалось, – очень ревнив. При возражениях порывисто вздыхал, при этом мелкие черты его обозначались резче, выступали рельефные, как грецкий орех, желваки; хрящеватые уши шевелились.

Шмакову он сразу не понравился.

Турка же, самого первого из женихов, Шмаков не видел вовсе.

Турок как-то сразу с дискотеки зазвал Дину к себе в общежитие, похвастав коллекцией древнеперсидских монет, и чуть не изнасиловал. Дина убежала. И после с упорством партизанки скрывала от побледневшего Шмакова адрес общежития.

После чего и было решено: всех кавалеров приводить домой!

Валерий обещал Дине хорошую жизнь, но сам нигде не работал и обитал в общежитии. Родители его жили в деревне, имели собственный магазин, но были многодетны и потому не могли сыну купить квартиру. Шмаков понимал, что Дина ни жить в деревне, ни вести хозяйство не сможет. Тем более свекровь, имея несколько отпрыскниц, как дочь родную сноху не примет и щадить не станет.

Дина нравилась Валерию чуть не до обморока, до судорог ушей. Он хотел увезти её в деревню на праздник Республики. Отпрашивал на три дня. Шмаков помнил, что тётка Роза отпускала её не более чем на три часа, и то в школу, – и тут как бы по инерции почувствовал себя доверенным лицом тётки.

– На три дня – нет. Я не могу отпустить её на три дня, – коротко сказал Шмаков и ушёл к себе в комнату.

Дина оставалась в своей половине. В разговор не вмешивалась, и он не мог понять, хочет ли она ехать.

Шмаков прикрыл дверь, почему-то оглядел косяк, взял книгу и лёг на диван.

Не читалось. С утра он думал о том, что завтра у него суточная смена в охране, и последний выходной день хотелось провести вот так, на диване с книгой…

Постучали, дверь приоткрылась.

Показалась голова Валерия.

– А на два дня? – спросил жених.

И шагнул в комнату.

– Мы поедем сегодня поездом, утром будем в Бугульме. А там на такси…

Шмаков нахмурился, сказал:

– А на чьи деньги такси? На мамины?

– Ну… да. Не бойтесь! Она будет спать в отдельной комнате. Там мать, сёстры…

– А почему я должен этого бояться? – перебил его Шмаков.

Валерий нервничал. Несмотря на просящий тон, едва сдерживал себя. Мелкие черты лица его иногда превращались в сетку.

– У нас будет весело. Много покушать!..

– Я что – свою дочь не кормлю?

Валерий бросил на Шмакова ненавистный взгляд и, бессильно ощерившись, устремил глаза в потолок…

– Я имею в виду шашлыки, – сказал он.

– Позови Дину, – сказал Шмаков.

Дина вошла в чёрной наглаженной блузке с расклешёнными рукавами и в