Неисправимые - Наталья Деомидовна Парыгина

— Не надо, — просит он.

— Нет, слушай. Нечего бояться правды. Ты ему продаешься за дешевую похвалу. Для всех ты — пустой, вредный парень, хулиган, а Зубарев говорит — герой. И вор, если он ловкий вор, тоже молодец — так он считает. И ограбить беззащитных — это, в понятии Зубарева, подвиг. Он тебя похваливает, а ты и продаешь себя за эту похвалу. Как же! Он скажет при всей компании: «Никто лучше Моряка в карман не залезет» — и ты лезешь в карман, чтобы оправдать его похвалу. Скажет: «Моряк — не трус» — и ты готов идти с ним на грабеж, чтобы доказать, что и в самом деле не трус. А он про себя смеется: вот нашел дурака, послушный, словно картонный клоун на ниточке. Дернешь за ниточку, и выкинет нужное коленце. А тут еще Борис Таранин завидует твоему первенству. Эдик Нилов тебя слушается. Вот ты этим и тешишься, и думаешь, что человек ты не хуже других.

— А я — хуже? — угрюмо спрашивает Николай.

— Я — не Петька Зубарев, я тебе не буду льстить. Не уважаю я тебя. Несамостоятельный ты человек. Гордости в тебе нет. Ведь ты же по его указке только что на грабеж собирался, а прикажи Петька, так и убил бы.

— Не так все это, — медленно говорит Николай. — По-вашему выходит, я доволен своей жизнью. А я был бы доволен, не пришел бы сегодня к вам… Чайник вон вскипел.

Я выключаю плитку и снова сажусь на прежнее место.

— Мы еще поговорим о сегодняшнем вечере. И о завтрашнем дне тоже. Вот ты сегодня сам пришел ко мне, понял, что нельзя так жить дальше. А раньше я звала тебя, говорила с тобой, а ты не понимал моих слов и уходил к Петьке. Приходил ко мне, а потом уходил к Петьке…

— Да хватит о Петьке! — вскинулся Николай. — Что вы все о нем? Я о себе хотел поговорить.

— И я — о тебе. Знаешь, как поступают люди, переезжая на новую квартиру? Все перебирают, каждую вещь перетряхивают, все доброе приводят в порядок и берут с собой. А хлам выбрасывают на помойку. У тебя много хламу.

— Никогда это не отстанет, — с горечью проговорил Николай.

— Что?

— Все, что было. Вот как грязь налипнет на ботинки, сделаешь шаг — и она с тобой. Хочешь убежать, а ботинки от грязи тяжелые, не пускают.

— Сбрось их, Коля. Сбрось эти старые ботинки вместе с грязью. И уходи от старого. К другой жизни. Завтра я побываю на заводе, постараюсь устроить тебя на работу. Там ты познакомишься с другими людьми. Будут среди них, конечно, разные. Но это — рабочие люди, не Петьке чета.

— Не примут меня без паспорта.

— Попробую договориться, чтобы приняли. В крайнем случае, подождем три месяца. Тебе ведь в июле шестнадцать?

— В июле.

— Только знаешь, чего я боюсь, Коля?

— Чего?

— Чтобы не получилось, как со школой. Желание было, а настойчивости не хватило. А здесь не школа. Станешь рабочим — кончится твоя вольная жизнь. И дисциплины от тебя настоящей потребуют, и за промахи по всей строгости взыщут. А, кроме того, Зубарев так просто с тобой не расстанется. Добром с ним не пойдешь — припугнет.

— Петьки я не боюсь. И работать буду. Вы не думайте, Вера Андреевна, не такой уж я лентяй.

— Твердо?

— Твердо. Если бы на шофера, я бы стал учиться.

— Ладно, завтра заходи ко мне. Расскажу, какую удастся найти для тебя работу. А теперь все-таки попьем чаю?..

26

Мне уже приходилось бывать у начальника отдела кадров единственного в Ефимовске большого завода, и наши встречи не доставляли удовольствия ни мне, ни ему.

— Разрешите?

— Да.

Горбов говорит это «да» с откровенной досадой, не отрывая взгляда от какой-то бумажки на письменном столе. Он сидит спиной к окну, несколько ссутулив массивную фигуру и положив на стол большие руки с пухлыми пальцами. Я здороваюсь. Горбов вздыхает и поднимает на меня скучающие глаза.

— А-а, это опять вы, — кисло говорит он.

Я с вызовом подтверждаю:

— Да, опять.

Я даю себе слово сдерживаться. Жду приглашения сесть. Не дождавшись, сажусь без приглашения.

— Степан Александрович, необходимо устроить на работу одного паренька.

— Опять эта ваша шпана, — брезгливо отвечает Горбов.

Все мое миролюбие моментально улетучивается.

— Мо-я шпа-на? — переспрашиваю я дрожащим голосом. — Моя шпана? А почему моя? Почему не ваша? Разве вы не такой же советский человек, как я? Или вас интересуют не люди, а только штатные единицы?

— Знаете что, вы лучше воспитывайте эту… этих, детишек своих, а я в нравоучениях не нуждаюсь, — краснея до самой лысины, говорит Горбов.

— Нет нуждаетесь! Не хотите слушать меня, так будете слушать коммунистов на партсобрании. Я пойду в завком, в партком, в райком партии…

Горбов вскакивает, перегнувшись через стол, кричит мне в лицо:

— Что вам надо? Что вы от меня хотите?

— Мне надо… Надо, чтобы вы приняли на работу одного парнишку.

— Что он умеет делать?

— Пока ничего не умеет. Его надо учить.

— Я так и знал, — трагически восклицает Горбов, опускаясь на стул.

— Это глупо, — медленно говорю я, — глупо думать, будто за воспитание отвечает школа и детская комната милиции. Каждый человек отвечает, на любом посту. Это такая же обязанность каждого человека, как трудиться и защищать Отечество… В будущем, наверное, будет в Конституции такая статья.

— Я вижу, вы все-таки хотите прочесть мне популярную лекцию о моих обязанностях.

— Вы в ней нуждаетесь!

— Могу принять вашего парнишку только в строительную бригаду.

— Он мечтает стать шофером… Если бы учеником шофера… Или хотя бы учеником слесаря в гараж.

— Не нужны. Есть курсы шоферов. Пусть учится без отрыва от производства. Сколько ему лет?

— Шестнадцать.

— Ну, вот… Сокращенный рабочий день. «Штатные единицы». Да, мне нужны штатные единицы, соответствующие тому месту, которое они занимают, а не мальчишки. Пусть завтра приходит с паспортом. А на шоферов принимают с восемнадцати.

— У него нет паспорта. Ему исполнится шестнадцать через три месяца.

— Так что же вы мне тут голову морочите?! Пусть приходит через три месяца.

— Его нельзя оставлять на улице, поймите! Его немедленно нужно в коллектив, к рабочим людям. Без коллектива мне не удержать его.

— Ничего не могу сделать. Несовершеннолетнего не приму.

От Горбова я пошла к директору завода. Директор слушал меня любезно и внимательно, но принять на работу Рагозина отказался.

— Три месяца — невелик срок. Не понимаю, чего вы беспокоитесь?

Директор нетерпеливо постукивает пальцами по стеклу. Его ждут другие дела. Каждый выполняет свой долг. Директор борется за план, Горбов — обеспечивает