В деревне - Иван Потрч

— Он часом не спятил? — сердито спросила Хана.

— Если так будет продолжаться, я уйду, — в тон ей ответила Туника. — Или подавай медленней, или сам полезай сюда и утаптывай.

Топлечка, первой принимавшая сено, громко засмеялась: она была красная, как огонь.

— Ничего, помокните немного, помокните, — подшучивала она над дочерьми, — глядишь, и мыться не придется.

Хана в ответ начала ругаться, а младшая, Туника, вдруг всхлипнула.

— Неужто опять погода испортилась? — пошутил я и, опершись на вилы, взлетел наверх.

Топлечка посторонилась, уступая мне место.

— Ну теперь берегитесь, девки, глядите, как бы он вам сена за пазуху не насовал, — предупредила она дочерей.

Она смотрела, как я утаптывал сено, и тихонько улыбалась каким-то своим мыслям.

А мне, честно говоря, не столько хотелось помочь им, сколько воспользоваться старинным обычаем — при укладке сена насовать женщинам или девушкам за пазуху. Конечно, могло выйти наоборот — нередко случалось, что женщины, особенно если подбирались ловкие да проворные, сами валили парня и запихивали ему сена в штаны и под рубаху.

И сейчас девушки поспешили забраться поглубже.

— Топлечка, давай вилы! — крикнул я.

Она бросила мне вилы, и я стал разбрасывать сено в обе стороны девушкам, то одной, то другой. Они принимали сено и утаптывали, но особенного удовольствия это им не доставляло; Хана непрерывно ругалась, а с губ Туники не сходила ехидная усмешка.

Захмелевший, возбужденный смехом Топлечки, я крикнул, обращаясь к девушкам и зная, что на глазах у матери дозволено все:

— Ах, не нравится? — и, отшвырнув вилы, прыгнул сперва к Хане, а затем к Тунике.

Старшая сумела от меня вырваться, а Туника ловко увернулась и поспешила в сторонку. Тогда я опять кинулся на Хану. Она снова было вывернулась, но тут раздался голос Топлечки:

— Чего ты боишься, сама его хватай!

Обе они, мать и дочь, мгновенно оказались рядом, и не успел я опомниться, как они меня повалили на сено. Я даже растерялся от неожиданности, когда почувствовал у себя за пазухой колючую траву; они совали ее мне с обеих сторон: одна сверху, другая снизу. Собрав все силы, я попытался освободиться и сумел перекинуться на спину, однако на том все и кончилось. Я без толку размахивал руками и теперь чувствовал сено у себя на животе, там орудовала сама Топлечка, потом сено оказалось у меня в штанах — словом, повсюду, куда она могла добраться.

Внезапно Хана вскрикнула и отскочила в сторону, наверное разгадав намерения матери.

Я тоже испустил вопль и опять изо всех сил замахал руками. И повсюду встречал жаркое, покрытое потом тело, повсюду натыкался на ноги Топлечки… И вдруг силы покинули меня. Я лежал без движения и чувствовал, как чья-то рука заталкивает мне сено все глубже и глубже в штаны, и ошарашенно смотрел на Топлечку.

То ли она увидела мои глаза, то ли по какой иной причине, но она тоже вдруг охнула, вскочила на ноги и опрометью кинулась из сарая.

Я медленно сел, потом поднялся, стал вытряхивать сено. И скорее выполз, нежели вышел наружу.

Теперь, подавая наверх сено, я уже не ощущал в ногах тяжести, они просто-напросто дрожали и подгибались. Хана и Топлечка усмехались, потом Зефа вдруг стала серьезной; и только Туника не сказала ни единого слова и даже не посмотрела в мою сторону.

— Оставь меня в покое! — отрезала она, когда я попытался пошутить с ней, и шмыгнула в дом.

В те дни — они живо встают в моей памяти — у Топлеков отелилась корова; кажется, была злосчастная пятница. Животное долго мучилось, тужилось, и женщины были в ужасном волнении; и у меня не оставалось иного выхода, как побыть с ними — вдруг понадобится моя помощь.

Вечером, уже в десятом часу, корова наконец разрешилась от бремени; у нее это был уже третий отел, и все кончилось благополучно. Хана, до тех пор не оставлявшая мать, отправилась в дом, мне бы тоже полагалось идти к себе, но обстоятельства сложились так, что я не ушел. Сперва думал остаться, пока у коровы не выйдет послед или пока хозяйка не приготовит ей болтушку для подкрепления сил: дробленой кукурузы или муки, замешанной на яйце.

Топлечка приготовила все как надо, но прихватила и ковригу хлеба, водки в бутылке из-под пива и колбасу на деревянной тарелке. Оставшись в хлеву, я смотрел на плотно прикрытую дверь, потому сразу увидел, как женщина ногой пытается ее распахнуть, а заметив, что она держит в руках, отвел глаза и стал глядеть на теленка: он лежал рядом с матерью, у которой пока не было сил подняться, и она вылизывала его большим влажным языком.

— Все время лижет, — заметил я.

— Любит, родное как-никак чадо, — ответила Топлечка, озираясь и ища, куда бы поставить все, что держала в руках; а не найдя, громко вздохнула.

— Давайте помогу, — предложил я свою помощь.

— Да уж я сама, — возразила она, точно опасаясь, что я не смогу задать корм корове, и протянула мне то, что было у нее в правой руке. — Это я для тебя захватила.

Я взял тарелку с колбасой и хлебом, а также бутылку. Красная сырая колбаса, прямо из погреба, была еще в белом застывшем жире. Прислонившись к яслям, я сказал:

— Не надо бы этого.

Она растирала теленка кукурузной мукой с яйцом и после долгой паузы, когда корова уже поднялась, резко и как бы не скрывая недовольства ответила:

— Ничего! Подкрепляйся! — и, отодвинув от себя коровью морду, чуть помолчав, спросила:

— Ты мужчина или нет?

Смерила меня долгим взглядом, в уголках губ у нее таилась чуть заметная ухмылка — это не ускользнуло от моего взора.

Ее шуточки меня волновали. Кем она меня считает? Да мальчишкой, самым настоящим мальчишкой!