Комо - Срджан Валяревич

было слышно, как где-то воет собака. Когда вой вдруг оборвался, стало очень тихо, и в наступившей тишине было слышно только мое дыхание – я тяжело дышал, всё никак не мог отдышаться, а ноги болели от утренней пробежки за сигаретами. Я слушал собственное дыхание и пил пиво. Было холодно и влажно, погода была отвратная. Видно, и у здешних богатеев не каждый день – сказка, вон, тоже носа из своих хором не высунут.

На ужин я снова не пошел: не хотелось. Позвонил из номера и предупредил, что не приду. Аппетита не было, на улице было сыро, я сидел у себя в номере, пил пиво и слушал тревожные вести из Сербии, той маленькой страны, откуда я родом, где я живу и где мы все, судя по всему, оказались в глубокой заднице. Так сказали по радио, но я тоже так подумал. И сразу же поменял волну. Радиоприемник, конечно, чудо: просто ставишь подушечку указательного пальца на колесико, которое меняет частоту, ложишься, закрываешь глаза и крутишь его. Разные языки, разная музыка, такая далекая… Вдруг снова услышал свой язык; меня аж затошнило, и я выключил радио. Оделся и снова отправился в Белладжо. По пути увидел этого философа, Кларка М. Клериса, он стоял под деревом с руками за спиной, на нем была желтая ветровка и шапка. Мы поздоровались.

– Гулять? – спросил я его.

– Нет, – ответил он.

– Всё в порядке? – спросил я снова. Он выглядел так, будто что-то случилось, он о чем-то волновался.

– Ничего. Ничего не в порядке. Я не сделал того, что должен был сделать. Я приехал сюда, но свою проблему так и не решил, хотя я был уверен, что здесь-то у меня точно получится. А завтра мне уезжать, – ответил он.

Я больше не стал задавать ему вопросов. Оставил его там, под деревом. Зачем мучить человека – он был подавлен, у него проблема. А мне нужна была барная стойка и совсем другая компания. Я пошел к Альде, но у нее, как оказалось, сегодня был выходной – об этом мне сообщила ее сменщица. И я отправился в бар «Спорт»; народу там не было, Аугусто стоял за стойкой.

– Viva Juve! – крикнул он.

Вот тут я наконец почувствовал себя в подходящей компании.

– Viva duce! – ответил я ему с иронией.

Мы пожали руки и рассмеялись, я тут же получил банку пива. Мы сразу стали друзьями. Он прекрасно знал, насколько мне был до лампочки его Муссолини, но нам обоим понравилась эта шутка. Мы пили до глубокой ночи. С Аугусто было легче, чем с Альдой, мне не нужно было рисовать, он говорил по-английски лучше меня, и меня это вполне устраивало.

– Как тебе у нас в Белладжо? – спросил он.

– Мне нравится. Красиво и наверху на холме, и здесь внизу – приятно бродить по улочкам и вдоль озера.

– Это разные вещи, – сказал мне тогда Аугусто.

– Какие вещи? – не понял я.

– Ну, городок Белладжо и холм Трагедия – это разные вещи, это не одно и то же.

– Как так?

– А вот так, и всегда так было. Я никогда не был там, на холме. Ни до войны, ни сейчас, никогда. Это разные вещи, – сказал он.

– Ты никогда не был там, на холме? – удивился я.

– Нет, – просто ответил Аугусто.

Ему, казалось, было наплевать, а я никак не мог взять в толк почему. Белладжо ведь небольшое местечко, а Трагедия – это здоровенный холм, который возвышается над ним.

– А ты хотел бы сходить туда? – спросил я.

– Может быть, да, хотелось бы однажды посмотреть, как мое Белладжо выглядит оттуда сверху – разве что ради этого. Но вообще это частная территория, такие дела, так что мне всё равно, – спокойно ответил он.

Мы оба пили пиво. Он мне начал рассказывать, как арестовали Муссолини, причем где-то в этих краях, в деревеньке у озера Комо. Как он переоделся в партизанскую униформу, чтобы его не узнали, но всё-таки кто-то его раскусил и помешал ему бежать. Но, по словам Аугусто, это только одна из версий, были и другие[8].

– В какую веришь ты? – спросил я его.

– Только в одну. В Италии было хорошо, когда он взялся за дело и пока он был у влас-ти, но мы все хлебнули дерьма, когда он связался с этим придурком Гитлером. Вот в какую версию верю я. Я был тогда юн, но жилось и впрямь хорошо – и мне, и моей семье, всем. Я хорошо это помню. Мне по херу, как он умер и какая версия правильная. Сам, блин, виноват. Не нужен был ему Гитлер, – сказал Аугусто.

Я замолчал. У меня не было мнения на этот счет. Я не знаю, прав ли Аугусто, не знаю, был ли Муссолини когда-то благом для Италии, – правда не знаю. Аугусто рассказал: тут в округе много людей, которые думают как он, и они временами собираются – не ради политики, а просто чтобы выпить вина и повздыхать о том, как было при Муссолини, хотя по большому счету для них это перестало быть чем-то важным. Так он сказал.

– Прости, я много болтаю: слегка перебрал сегодня, – сказал он.

– Всё в порядке, я тоже выпил достаточно. А всё же – ты и сейчас думаешь, что при нем было хорошо? – спросил я.

– Ну да, конечно, и я всегда так буду думать, я сейчас немного пьян, но однажды я попытаюсь тебе это объяснить.

– Viva duce, – пошутил я снова.

Он поперхнулся, закашлялся и рассмеялся. Я напугал его своим юмором.

– Viva duce! – сказал он, тоже смеясь.

Мы оба напились.

11

Опять было холодно, опять облачно, опять дул ветер и моросил дождь. Но я всё равно вышел из своего кабинета. Сидеть в четырех стенах не хотелось – мне всегда было лучше на улице. На лестнице я увидел профессора литературы и поэта из Нигерии доктора Эзенву Огаэто – того самого, который писал сборник стихов «Языки пламени» и которого мучил ишиас. Он выглядел получше, кажется его отпустило, но он всё еще ходил с трудом. Сказал, что доктор ему сделал укол в спину и что сейчас ему получше, но он боится, что боль вернется.

– Целыми днями я вынужден лежать в кровати и писать, а я ведь аж из Африки приехал, – сказал он.

– Мне очень жаль, – сказал я.

– На хер это всё, – выругался он по-английски.

В парке один