Пан Володыёвский. Огнем и мечом. Книга 3 - Генрик Сенкевич

– Где же это вы пропадали? – спросил пан Серафим.

– Преследовали зверя, – ответил Лука.

Но Матвей ткнул его в бок, говоря:

– Тише! Не рассказывай раньше времени!

Он взглянул на ксендза, на обоих Циприановичей и, обернувшись к Яцеку, начал откашливаться, точно собираясь держать длинную речь.

– Ну! Начинай же! – поощряли его братья.

Но он взглянул на них осоловелыми глазами и спросил:

– Как же это должно было начинаться?..

– Что же ты, уже забыл?..

– Спуталось у меня…

– Подожди, я знаю! – воскликнул Ян. – Начиналось так: «Наш благороднейший…» Ну, продолжай!

– Наш благороднейший Пилат… – начал Матвей.

– Почему «Пилат»? – прервал его ксендз. – Может быть, «Пилад»?

– Вы попали как раз в точку! – воскликнул Ян. – Так там и стояло!..

– Наш благороднейший Пилад! – снова начал приободрившийся Матвей. – Хотя бы не железный Борисфен, но сам золотоносный Тагус переплывал через наши родные земли, то и тогда, как после нашествия варваров, мы ничего не могли бы преподнести тебе, кроме наших сердец, пылающих дружбой, не почтить сегодняшний день каким-нибудь достойным подарком…

– Говорит, точно орехи грызет! – с воодушевлением воскликнул Лука.

Но Матвей повторил еще несколько раз: «Подарком… подарком… подарком…» – и запнулся; начал тревожно поглядывать на братьев, умоляя их глазами о спасении, но и они сразу забыли, что следовало дальше.

Гости начали смеяться, а братья Букоемские хмуриться. Заметив это, пан Циприанович решил прийти им на помощь.

– Кто составил вам эту речь? – спросил он.

– Пан Громыка из полка пана Шумлянского, – ответил Матвей.

– Вот то-то и дело! Чужой конь всегда легко встает на дыбы и останавливается на месте. Обнимите Яцека и просто скажите ему, что вы хотели сказать.

– Конечно, так будет лучше!

И братья начали по очереди обнимать Тачевского, после чего Матвей снова заговорил:

– Яцек! Нам известно, что ты никакой не Пилад, а тебе известно, что после отнятия Киевщины мы остались бедняками и притом еще голышами. Так вот тебе! Мы приносим тебе, что имеем, а ты прими это с благодарностью.

С этими словами он подал ему какой-то предмет, завернутый в красный атласный лоскут, а остальные братья тем временем повторяли:

– Прими, Яцек! Прими! Прими!

– Принимаю и благодарю вас! – отвечал Яцек.

С этими словами он положил подарок на стол и начал развертывать атлас. Но вдруг отскочил, воскликнув:

– Господи! Да ведь это человеческое ухо!

– А знаешь чье? Мартьяна Кржепецкого! – закричали братья.

Все присутствующие были так изумлены, что на момент воцарилось молчание.

– Тьфу! – воскликнул наконец ксендз Войновский.

И, смерив братьев одного за другим суровым взглядом, он строго обратился к ним:

– Да что вы, турки, что ли, чтобы дарить уши убитых врагов? Вы позорите этим все христианское войско и всю шляхту. Если бы даже Кржепецкий сто раз заслужил смерти, если бы он был даже еретиком или вовсе язычником, то и тогда ваш поступок был бы невыразимым позором! Вот как вы разодолжили Яцека, что он даже сплюнул ту слюну, которая выступила у него во рту при виде вашего подарка. Но я вам скажу, что за такой поступок вы заслуживаете не благодарности, а презрения и срама! И нет такого полка во всей кавалерии и даже в пехоте, который принял бы в свои ряды таких варваров.

Но тут Матвей выступил вперед и, пылая гневом, заговорил так:

– Вот благодарность, вот отплата, вот справедливость и суд человеческий! Если бы это сказал кто-либо из светских людей, то и второе ухо очутилось бы в паре с первым, но когда так говорит духовное лицо, то пусть Господь сам судит его и заступится за нашу невинность! Вы спрашиваете, ваше преподобие: «Не турки ли мы?» А я спрошу вас: «Неужели вы думаете, что мы отрезали это ухо у трупа?..» Братья родные! Сироты вы невинные! Вот до чего вы дожили, что вас называют турками, врагами веры!.. А? Каково?..

Но тут его голос задрожал, так как жалость пересилила гнев, а остальные братья, взволнованные несправедливым подозрением, тоже начали жалобно восклицать:

– Турками нас назвали!

– Врагами веры!

– Нечестивыми еретиками!..

– Так рассказывайте же, как было дело! – проговорил ксендз.

– Лука отрезал Кржепецкому ухо на поединке.

– Как же очутился здесь Кржепецкий?

– Приехал еще пять дней тому назад… За нами приехал…

– Пусть один говорит! Говори ты, только толком!

Тут ксендз указал на Яна.

– Один наш знакомый, – начал Ян, – служащий в полку сандомирского епископа, случайно рассказал нам дня три тому назад, что видел в винной торговле в Казимире какое-то диво. «Шляхтич, – говорит, – точно чурбан, с огромной головой, так вросшей в туловище, что плечи доходят у него до ушей; на коротких, – говорит, – кривых ногах, а пьет, как дракон. Более отвратительной обезьяны, – говорит, – я не видал в своей жизни». А мы, ведь Господь нас от рождения наградил сообразительностью, сейчас же переглянулись: не Кржепецкий ли это? Я и говорю знакомому: «Вы сведете нас в этот винный склад?» – «Сведу». И свел. Было уже совсем темно, однако мы смотрим: что-то чернеется в углу за столом. Лука подошел ближе и высек кремнем огонь перед самыми зенками того, кто там прятался. «Кржепецкий!» – воскликнул он и цап его за шиворот. Мы схватились за сабли, но он вырвался и, видя, что ему нет спасения, так как мы стояли у дверей, начал скакать перед нами, точно петух. «Что же, – говорит, – нахалы? Вы думаете, что я вас боюсь? Выходите поодиночке на поединок со мной, если вы не разбойники, а шляхтичи!»

– Шельма! – прервал его ксендз. – А сам-то он лучше хотел поступить с нами на дороге!

– Лука так и ответил ему: «Ах ты, собачий сын, а кто целую ватагу разбойников напустил на нас? Палачу бы, – говорит, – надо отдать тебя, но так будет скорее!..» С этими словами он начал наступать на него, и сабли их скрестились. После трех или четырех скрещиваний Лука как заедет ему за ухо. Смотрим, а ухо валяется на земле. Матвей сейчас же подхватил его и кричит: «Не отрезай другого, оставь нам! Это, – говорит, – будет для Яцека, а второе для панны Сенинской!» Но Мартьян опустил саблю, потому что у него сильно хлынула кровь, и упал в обморок. Мы окатили ему голову водой, а в рот налили водки, в надежде, что он очнется и будет продолжать драться, но не тут-то было. Правда, он очнулся и говорит: «Если вы сами учинили расправу, то другой вам искать не следует» – и снова потерял сознание. Мы и ушли ни с чем, жалея о другом ухе. Лука говорит, что он мог бы его убить, но не сделал этого умышленно, чтобы и нам, а потом и Яцеку что-нибудь досталось… И не знаю, кто мог бы поступить политичнее, ибо никому не грешно убить такую гадину, но, видно, политика теперь не в почете, если из-за нее мы должны еще страдать.

– …После трех или четырех скрещиваний Лука как заедет ему за ухо. Смотрим, а ухо валяется на земле.

– Правда! Он правильно говорит! – восклицали остальные братья.

– Ну, – проговорил ксендз, – если так, то дело другое, но все-таки это невкусное блюдо.

Братья начали изумленно переглядываться.

– Как невкусное? – спросил Марк. – Ведь мы не для еды принесли это ухо Яцеку!

– От души благодарю вас за ваше расположение, – отвечал Тачевский, – но я предполагаю, что вы принесли его не для сохранения.

– Правда, оно уже слегка позеленело. Разве закоптить его в дыму?

– Пусть работник сейчас же закопает его в землю, – сурово вмешался ксендз. – Ведь это во всяком случае христианское ухо.

– Мы кое-что получше видали в Киевщине! – проворчал Матвей.

– Кржепецкий, наверное, приехал сюда, чтобы устроить новое покушение на Анулю, – проговорил Яцек.

– Ведь он не похитит ее из дворца ее величества королевы, – отвечал благоразумный пан Серафим. – Да я и не думаю, чтобы он за этим приехал сюда. Нападение не удалось ему, и вот он хочет только убедиться, знаем ли мы, что он был его инициатором, и донесли мы на него или нет. Старый Кржепецкий,