Записки из подполья - Федор Достоевский

— Так вот оно, так вот оно наконец столкновенье-то сдействительностью, — бормотал я, сбегая стремглав с лестницы. — Это, знать, ужне папа, оставляющий Рим и уезжающий в Бразилию; это, знать, уж не бал на озереКомо!

«Подлец ты! — пронеслось в моей голове, — коли над этимтеперь смеешься».

— Пусть! — крикнул я, отвечая себе. — Теперь ведь уж всепогибло!

Их уж и след простыл; но все равно: я знал, куда онипоехали.

У крыльца стоял одинокий Ванька, ночник, в сермяге, весьзапорошенный все еще валившимся мокрым и как будто теплым снегом. Было парно идушно. Маленькая лохматая, пегая лошаденка его была тоже вся запорошена икашляла; я это очень помню. Я бросился в лубошные санки; но только было я занесногу, чтоб сесть, воспоминание о том, как Симонов сейчас давал мне шестьрублей, так и подкосило меня, и я, как мешок, повалился в санки.

— Нет! Надо много сделать, чтоб все это выкупить! —прокричал я, — но я выкуплю или в эту же ночь погибну на месте. Пошел!

Мы тронулись. Целый вихрь кружился в моей голове.

«На коленах умолять о моей дружбе — они не станут. Этомираж, пошлый мираж, отвратительный, романтический и фантастический; тот же бална озере Комо. И потому я должен дать Зверкову пощечину! Я обязан дать. Итак,решено; я лечу теперь дать ему пощечину».

— Погоняй!

Ванька задергал вожжами.

«Как войду, так и дам. Надобно ли сказать перед пощечинойнесколько слов в виде предисловия? Нет! Просто войду и дам. Они все будутсидеть в зале, а он на диване с Олимпией. Проклятая Олимпия! Она смеялась разнад моим лицом и отказалась от меня.

Я оттаскаю Олимпию за волосы, а Зверкова за уши! Нет, лучшеза одно ухо и за ухо проведу его по всей комнате. Они, может быть, все начнутменя бить и вытолкают. Это даже наверно. Пусть! Все же я первый дал пощечину:моя инициатива; а по законам чести — это все; он уже заклеймен и никакимипобоями уж не смоет с себя пощечины, кроме как дуэлью. Он должен будет драться.Да и пусть они теперь бьют меня. Пусть, неблагородные! Особенно будет битьТрудолюбов: он такой сильный; Ферфичкин прицепится сбоку и непременно заволосы, наверно. Но пусть, пусть! Я на то пошел. Их бараньи башки принуждены жебудут раскусить наконец во всем этом трагическое! Когда они будут тащить меня кдверям, я закричу им, что, в сущности, они не стоят моего одного мизинца».

— Погоняй, извозчик, погоняй! — закричал я на Ваньку.

Он даже вздрогнул и взмахнул кнутом. Очень уж дико якрикнул.

«На рассвете деремся, это уж решено. С департаментомкончено. Ферфичкин сказал давеча вместо департамента — лепартамент. Но гдевзять пистолетов? Вздор! Я возьму вперед жалованья и куплю. А пороху, а пуль?Это дело секунданта. И как успеть все это к рассвету? И где я возьму секунданта?У меня нет знакомых…»

— Вздор! — крикнул я, взвихриваясь еще больше, — вздор!

«Первый встречный на улице, к которому я обращусь, обязанбыть моим секундантом точно так же, как вытащить из воды утопающего. Самыеэксцентрические случаи должны быть допущены. Да если б я самого даже директоразавтра попросил в секунданты, то и тот должен бы был согласиться из одногорыцарского чувства и сохранить тайну! Антон Антоныч…»

Дело в том, что в ту же самую минуту мне яснее и ярче, чемкому бы то ни было во всем мире, представлялась вся гнуснейшая нелепость моихпредположений и весь оборот медали, но…

— Погоняй, извозчик, погоняй, шельмец, погоняй!

— Эх, барин! — проговорила земская сила.

Холод вдруг обдал меня.

«А не лучше ли… а не лучше ли… прямо теперь же домой? О божемой! зачем, зачем вчера я вызвался на этот обед! Но нет, невозможно! А прогулка-тотри часа от стола до печки? Нет, они, они, а не кто другой должны расплатитьсясо мною за эту прогулку! Они должны смыть это бесчестие!»

— Погоняй!

«А что, если они меня в часть отдадут? Не посмеют! Скандалапобоятся. А что, если Зверков из презренья откажется от дуэли? Это даженаверно; но я докажу им тогда… Я брошусь тогда на почтовый двор, когда он будетзавтра уезжать, схвачу его за ногу, сорву с него шинель, когда он будет вповозку влезать. Я зубами вцеплюсь ему в руку, я укушу его. „Смотрите все, дочего можно довести отчаянного человека!“ Пусть он бьет меня в голову, а все онисзади. Я всей публике закричу: „Смотрите, вот молодой щенок, который едетпленять черкешенок с моим плевком на лице!“

Разумеется, после этого все уже кончено! Департамент исчез слица земли. Меня схватят, меня будут судить, меня выгонят из службы, посадят вострог, пошлют в Сибирь, на поселение. Нужды нет! Через пятнадцать лет япотащусь за ним в рубище, нищим, когда меня выпустят из острога. Я отыщу егогде-нибудь в губернском городе. Он будет женат и счастлив. У него будетвзрослая дочь… Я скажу: „Смотри, изверг, смотри на мои ввалившиеся щеки и намое рубище! Я потерял все — карьеру, счастье, искусство, науку, любимуюженщину, и все из-за тебя. Вот пистолеты. Я пришел разрядить свой пистолет и… ипрощаю тебя“. Тут я выстрелю на воздух, и обо мне ни слуху ни духу…»