Суровые дни - Клыч Мамедович Кулиев

Размазывая по грязным щекам слезы, с ужасом глядя на сердара, пленник ответил:

— Из этой крепости я, ага-джан! Из Куня-Кала!

— Спроси, много ли народу в крепости? — сказал сердар, выслушав Джуму.

Пленник вздохнул:

— Совсем мало, ага.

— Почему мало? Куда делись люди?

— Всех Шатырбек увел в Серчешму. Там, говорят, идут большие бои с туркменами.

— А ты почему остался?

— Больной я, ага-джан. Только сегодня с постели поднялся.

— Не врешь? — грозно спросил сердар, ликуя в душе и боясь поверить такой удаче.

— Валла, зачем врать! — с жаром воскликнул пленник. — Отрубите голову на месте, если вру! Никого не осталось в крепости, человек десять-пятнадцать таких, как я, не больше. Все остальные ушли на ту сторону гор. Валла, правду говорю!

— Тархан едет! — сообщил с дерева дозорный.

Сердар задал пленнику еще несколько вопросов, затем приказал отвести его вниз, в ущелье и заковать в цепи.

На дороге появились трое джигитов. Перед ними на куцем ишачке ехал связанный человек. На шею ему был накинут аркан, конец которого держал Тархан. Этот пленник был того же возраста, что и первый, но поплотнее, с проворными глазами и маленькими усиками, точно приклеенными под большим, похожим на огурец, носом.

Тархан дернул веревку:

— Слезай!

Кизылбаш, навалившись животом на холку ишака, слез, поклонился сердару. Ему были заданы те же вопросы, что и первому. Он подтвердил, что в крепости не осталось никого, кроме нескольких стариков к хворых. И добавил, что все люди в смятении, все, от мала до велика, клянут Шатырбека.

— Валла! — клялся он, преданно глядя в глаза Адна-сердара. — Пусть соль меня покарает, если вру! Двое детей есть у меня — их именами клянусь!

— Попробуй соври, если жизнь надоела! — сказал сердар. — Никуда не денешься. Где начнется твоя ложь, там кончится твоя жизнь.

— Понимаю, ага! Глаза выколи, если хоть слово неправды сказал! Зачем стану помогать Шатырбеку? Будь он проклят! Мы все, ага, готовы его живьем в землю закопать!

Переводя ответы пленного кизылбаша, Джума думал: правильно говорил Махтумкули-ага, что вражда и набеги нужны только правителям. Народу они не нужны, вон и кизылбаши тоже страдают от этой смуты, проклинают Шатырбека.

Пленник с любопытством вертел круглой головой и, видимо, нисколько не тяготился своим положением. Насупленный Перман смотрел на него тяжелым испытующим взглядом. Пленник заметил его взгляд и улыбнулся — открыто, доброжелательно.

Результаты допроса пленных подтверждали, что все идет, как задумано. Сердар был доволен. Значит, ханы, с которыми он договорился о взаимных действиях, не обманули и в назначенное время появились у Серчешмы. Сейчас там идут бои, и Шатырбек, конечно, бросил туда все свои силы. Надо было, не теряя времени, занимать Куня-Кала и идти на крепость Шатырбека.

Однако, когда Адна-сердар изложил свои соображения старейшинам, некоторые из них не согласились с его доводами. Махтумкули сказал:

— Не надо занимать Куня-Кала. Это грозит задержкой, а лишний шум может насторожить защитников крепости Шатырбека: там он наверное оставил больше людей, чем в Куня-Кала. И еще не следует забывать, сердар, что враг хитер и коварен. Шатырбек не вчера опоясался саблей, он старый и опытный воин. Нам представляется подозрительным то, что он так обезлюдил Куня-Кала.

Раздраженный противодействием в тот момент, когда дело казалось совершенно ясным, сердар язвительно сказал:

— Мы, поэты, тоже не из тех слепцов, которые отдают свой посох любому встречному! Мы тоже не вчера взяли в руки саблю и видели немало всяких хитростей и уловок!

— Тигр силен и смел, сердар, — со своим обычным спокойствием возразил Махтумкули, — однако и он порой попадает в капкан. Мы не отказываем вам в сердце тигра, но, когда идешь, все же следует смотреть себе под ноги.

Адна-сердара несколько поколебала спокойная рассудительность старого поэта. Шайтан знает, может, Шатырбек и в самом деле замыслил какую каверзу, — от него все можно ожидать. Однако не станет же сердар признавать перед всеми правоту Махтумкули, дело которого — стихи сочинять, а не военные дела решать.

— Ладно, — сказал он, — посмотрим. Одни попадают в капкан, другие его обходят… Перман, прикажи садиться в седла!

Догнав подошедшего к своим пожиткам сердара, Перман тихо сказал:

— Сердар-ага, старики правы. Как бы действительно не попасть впросак — не нравится мне этот шустроглазый кизылбаш. Да и шуму лишнего следует избегать.

— Дался вам этот шум! — проворчал сердар, поправляя сползший с плеча халат. — Пусть шумят! Нам некого бояться.

И отвернулся недовольный.

В сторонке, всеми забытый, сидел Нурулла, покачивая перевязанную руку. Перман жестом приказал ему подняться и повел его к остальным пленникам. Увидев Нуруллу, они удивленно переглянулись, а Нурулла отвернулся с подчеркнуто равнодушным видом. Они тоже разом сделали бесстрастные лица. Перман покачал головой: что-то здесь нечисто. Эх, напрасно упорствует и торопится сердар!

Шатырбек не хвастался, говоря, что у Куня-Кала поставил капканы на Адна-сердара. Опытный полководец, он предполагал, что туркмены попытаются ударить со стороны гор, — по крайней мере, он сам поступил бы так. Поэтому, используя сарбазов, услужливо предоставленных ему Абдулмеджит-ханом, он послал двести всадников во главе со своим двоюродным братом Салим-ханом в Куня-Кала, разрешив Селиму действовать по-своему усмотрению. Селим-хан, тоже не новичок в ратном деле, приказал жителям крепости уйти в горы, прихватив наиболее ценное из имущества и скот. Однако часть скота была оставлена: для отвода глаз.

Сам со своим отрядом Селим-хан расположился верстах в десяти от Куня-Кала, послав в Кемерлийское ущелье лазутчиков. Он решил поступить, судя по обстановке: если туркмены останутся на ночь в Куня-Кала, он обрушит на спящих сабли своих воинов, а если они сразу пойдут к крепости Шатырбека, то выгоднее ударить по ним одновременно с сарбазами Сулейман-хана и джигитами Шатырбека. Тогда наверняка ни один из них не уйдет живым. Лазутчикам было приказано по возможности «попасть» в плен и обмануть врага.

В крепости для вида были оставлены человек пятнадцать пожилых нукеров и несколько старых женщин, на честь которых вряд ли покусится даже самый невзыскательный женолюб. Нукерами руководил Тачбахш-хан, некогда славный воин, а ныне дряхлый старик, живущий одними воспоминаниями. Частенько, накурившись терьяка, он целыми часами многословно и красочно расписывал свои походы с шахом Агамамедом против турок и арабов.

Вот и сейчас, собрав нукеров в просторной, чисто убранной комнате, он говорил о том, как однажды ночью выкрал одного турецкого военачальника и бросил его под ноги шаху Агамамеду. Хотя эта история была давным-давно известна, слушатели одобрительно кивали головами и издавали удивленные восклицания: болтовня Тачбахш-хана отвлекала от тревожных мыслей. Все знали, что до наступления ночи туркмены не придут —