Письмо из аппаратной - Андрей Андреевич Калашников

Ему не хотелось уходить, но не было повода остаться. Он шел как можно медленнее, ловя себя на глупой надежде, что она его остановит. Но этого не случилось, и он без спешки и с тяжелым сердцем притворил за собой дверь.

– Филипп! – вдруг донесся ее голос из-за двери.

Он снова открыл дверь.

– А ты можешь сделать мне чаю? У тебя есть чай? – она с надеждой смотрела на него, теребя руки на поясе.

– Чай? Есть, – он просиял.

Она ответила ему великолепной улыбкой, слегка склонив голову набок – и этот жест был теплее тысячи слов.

Филипп набрал полный чайник воды, как он делал всегда. Вода закипала невероятно долго. Он стоял, прислонившись к стене, и держал руки в карманах. С одной стороны, ему хотелось поскорее вернуться в комнату для кружковых занятий. С другой стороны, он ценил эти минуты – такие редкие в дни службы.

Внезапно он подумал про капитана Ласточкина, и что-то шевельнулось в нем глубоко внутри: «Имею ли я право судить его? – но тут же гнев стал одолевать его: – Какой негодяй! И она, бедная, вынуждена терпеть все это, прозябать в этой глуши! А ведь она могла бы давать великолепные концерты, жить совершенно иной жизнью там, за стенами части. Как посмел он запереть ее здесь, в этой холодной, чужой тайге, куда год за годом люди приходят и откуда уходят, остается только вечная мерзлота? И звук взмывающих в небо ракет, который, вероятно, осточертел ей. Как она несчастлива!»

Чайник щелкнул, прервав мысли Филиппа. Последняя мысль, ускользая, оставила свой след где-то на задворках памяти: «Куда год за годом люди приходят и откуда уходят. Как кто-то сменит меня…»

Филипп быстро приготовил чай, стараясь не думать о капитане. Уже поднявшись на несколько ступенек, он вдруг вспомнил, что не спросил, пьет ли она сладкий чай или нет. Пришлось вернуться и прихватить сахарницу.

Филипп аккуратно шел по темному коридору, стараясь не расплескать чай, и вдруг почувствовал едва уловимый укол стыда за свой радикализм. Но уже у самой двери его вдруг словно осенило: «Я не смогу быть с ней, но и оставить ее здесь невыносимо!» Он остановился, крепче сжимая поднос в руках, и постоял еще мгновение в нерешительности. Подобно стихающему кипению воды, успокаивал свои мысли в пустоте коридора. Мягкий свет тонкой полоской скользил из-под двери. Он медленно вдохнул, а потом решительно постучал и толкнул дверь.

Лиза сидела, склонившись над записями в свете лампы. Волосы ее были распущены, и нежные локоны рассыпались по столу. Филипп на секунду почувствовал странную неловкость: а вдруг он ошибается, и ее улыбка была просто вежливой? Может, ему только показалось?

Она подняла взгляд – мягкий, чуть усталый, но живой, искренний. Казалось, он нес в себе не вопрос, не приветствие, а доверие. В теплом воздухе растворялись запахи бумаги, старого дерева и ее духов. Это напоминало едва уловимый аромат письма, которое он никогда не получит, но которое он словно читал в этот момент вживую.

– Ты вернулся? – спросила она почти шепотом.

Он поставил поднос, чай плеснулся в стакане.

Филипп сел напротив нее. Ему хотелось сказать что он, наверное, будет отвлекать, да и надо идти вниз. Но вместо этого вдруг сказал, сам удивившись своей внезапной решимости:

– Ты дочитала «Войну и мир»? На каком моменте сейчас?

Лиза задумчиво посмотрела на Филиппа. Свет лампы падал на одну половину ее лица, четко очерчивая линию носа и губ; другая была в тени.

– Сейчас на моменте, где Долохов с Петрушей въезжают ночью в лагерь французов, – она играла рукой с локонами и резко подняла глаза на Филиппа: – А ты? Ты говорил, что тоже любишь читать.

– Да, я очень люблю литературу, – Филипп сделал глоток чая. – Раньше много читал, но здесь с этим сложно.

«Хочется ведь не только прочесть, но и обсудить. А обсудить не с кем. Разве что с Чутовым», – с горькой иронией подумал он.

Они помолчали. Лиза нарушила паузу:

– А расскажи, какие у тебя таланты?

– Таланты? – переспросил Филипп.

– Может, ты играешь на каких-нибудь музыкальных инструментах. Или стихи пишешь, например, – она улыбнулась своей милой детской улыбкой и чуть наклонила голову.

– Нет, – соврал Филипп. – Иногда.

– Это же здорово! Прочитай что-нибудь.

– Я могу прочитать тебе отрывок из прозы, – Филипп засмущался, но совсем немного. Он испытывал удовольствие, ему хотелось чем-то удивить ее.

И он наизусть прочел ей вслух отрывок из «Трех товарищей» Ремарка.

Она широко раскрыла глаза от удивления и ахнула:

– Боже мой, Филипп, это великолепно! У тебя феноменальная память! – Лиза была в восторге.

– Да, все говорят. На самом деле ничего необычного, просто тренировка, – улыбался Филипп.

– Прочти еще что-нибудь! – попросила она.

Он не мог ей отказать и прочел небольшой отрывок из «Больших надежд» Диккенса.

– Филипп, это просто потрясающе! – Лиза захлопала в ладоши и искренне радостно засмеялась. В полупустой комнате для кружковых занятий звук хлопков торжественным эхом отразился от стен. – Ты ведь мог бы выступить с чем-то таким на сцене!

– Не здесь, – он замахал рукой. – Здесь этого не поймут.

«Никто, кроме тебя», – промелькнуло в голове у Филиппа. И она молчаливо согласилась с ним.

Так они говорили – обсуждали кино, музыку, литературу, звонко смеялись. Было уже поздно, но они все не могли наговориться. Лиза спрашивала у него, чем он занимался на гражданке и что планирует делать по окончании службы. Но ему больше хотелось слушать ее, и, каждый раз украдкой бросая взгляд на часы, он с ужасом думал: «Не уходи, давай поговорим еще немного, как хорошо!» Но ей, казалось, было так же хорошо, как и ему. Как будто в этом ночном разговоре не он один нашел давно искомую отдушину и теперь отдавался ей всецело, без оглядки, не думая о последствиях.

Каждый раз, когда она самозабвенно рассказывала о чем-то произошедшем с ней, он любовался ее по-детски наивными оживленными глазами, и ему виделась Патриция Хольман перед входом в лабиринт приведений. Или Сейди Данхилл с волосами, запачканными кремом.

– Лиза, как ты справляешься здесь?

Она на миг задумалась, взвешивая ответ. Потом тихо улыбнулась:

– Да ничего… Работы не так уж много.

– Я не об этом. Как ты справляешься здесь, в этой глуши? Мы тут на год, даже меньше, потом придут другие, а мы вернемся домой, кто куда, в разные уголки страны, но… домой. А ты…

Она тяжело вздохнула:

– А я останусь здесь, так было всегда.