Господин Моцарт пробуждается - Ева Баронски

условий, показалось ему весьма разумным. Он не припоминал, чтобы когда-либо ходил с Констанцей на рынок, да и она обычно посылала туда прислугу. И все же, как непохоже выглядело все, что он здесь видел: стало модно заворачивать товар в своего рода стеклянную бумагу, даже картофель и караваи хлеба блестели, облепленные такой кожурой. У Вольфганга разыгрался аппетит, и он грузил в сверкающую тележку Петра ветчины, колбасы, кренделя, пироги и плоды, каких он никогда раньше не видел.

— Хватит, ты все не слопаешь!

— Ну, я… — Вольфганг остановился. Перед ним возвышалась стенка, с него ростом, с которой глядели пестрые, украшенные сусальным золотом бонбоньерки. — Что это?

— Конфеты «Моцарт». Знаешь?

— Кон-фек-ты Мо-царт? Ха! — Вольфганг хлопнул себя по ляжкам и обернулся на одной ножке. — Превосходно! Конфекто-Моцарт! Моцарт-конфет-ти! Скажи, их что, можно есть? — Он начал вытаскивать их из коробочки одну за другой: круглую, продолговатую, квадратную, одну даже в форме скрипки, пока Петр это не прекратил.

— Хватит, дорого, штуки эти. Купи шоколадку, дешевле.

— Но, Петр, в Моцарте ты мне отказать не сможешь, любезный друг, его я здесь не оставлю, я его съем! Ха-ха-ха! — Он покопался в кармане и вытащил мятую коричневую банкноту, заработанную позавчера.

Петр оставил его в покое и начал, качая головой, выкладывать покупки из тележки на черный стол, по которому они ехали сами собой. Молодая женщина, не глядя, брала их по одной в руки и возвращала на место, под резкое, неритмичное попискиванье. Это, верно, и была та дама, о которой говорил Петр.

— Как поживаете, фрейлейн Билла? Прескверная погода нынче, вы не находите?

Фрейлейн Билла повернула голову и коротко кивнула, как показалось, немного расширив ноздри.

— Сорок шесть семнадцать.

Вольфганг протянул фрейлейн Билле банкноту.

— Браво, так быстро, верно, и я бы не сосчитал! Хорошего вам дня, фрейлейн Билла!

— У тебя одна ерунда в голове, — когда они вышли на улицу, мокрую от дождя, Петр засмеялся. Потом серьезно сказал: — Але почти пятьдесят евро!

И Вольфгангу почудилось, что ему уже знаком этот суровый взгляд искоса.

— Куда хцешь пойти первым делом? — спросил Петр на следующее утро.

В метро, когда поезд подъезжал к Карлсплатц, то и дело мелькала табличка «Опера».

— В оперу, наконец-то! — страстно отозвался Вольфганг. — А потом в каждое из мест, где играют музыку!

— Господи, весь город полный музыки!

— Я хочу послушать что-нибудь новое, что-нибудь совершенное à la mode. Что нынче в опере?

Петр пожал плечами.

— Как всегда. Моцарт, Вагнер, Рихард Штраусс…

— Но это как раз не новое, а совершенное наоборот. Дают же там музыку, которую пишут лучшие головы этого времени?

— В Венской опере? — Петр засмеялся и опять обдал его таким взглядом, под которым Вольфганг предпочел замолчать.

Петр два дня ездил с ним по городу вдоль и поперек и с готовностью показывал все, что бы Вольфганг ни пожелал увидеть.

— Все турысты ходят в Пратер и Хофбург[19], а ты хцешь автобан!

— Что значит туристы? — Вольфгангу приходилось перекрикивать ветер и шум. Прислонившись к перилам моста, он пытался плюнуть на тойоты, грохочущие под ними. В Хофбурге ему знакома каждая стенная ниша, а здесь, здесь было нечто новое, куда интереснее.

Петр тихо хихикал.

— Ты странный, пшиячель.

— Ах, Петр, а разве тебе порой не бывает отрадно подумать о тех вещах, которые только делают вид, будто их уже до конца изучили?

Когда Петр в ответ многозначительно посмотрел вдаль, Вольфгангу пришла в голову спасительная мысль.

— Петр, я знаю одну смешную игру. Разреши мне целый день задавать тебе самые глупые вопросы, какие выдумает моя усталая голова, а твое задание будет — отвечать на них благородно, серьезно, с вящим тщанием и ничего не пропуская. Теперь же! А я в свою очередь сегодня после работы оплачу нам добрую пирушку, в любом трактире, какой ты пожелаешь, sous condition[20], что и там будет музыка. Только, пожалуйста, на этот раз вправду новая!

Ударили по рукам, и для Вольфганга это было как избавление — он немедленно, сбросив путы, начал расспрашивать скрипача обо всем, что только приходило в голову. Он остерегался показать, что и в самом деле не имеет ни о чем представления, для чего напускал на себя вид экзаменатора. И хотя Петр тоже мог объяснить ему далеко не все (мир оказался просто переполнен вопросами), все-таки после разговора он знал, что за большинством чудес кроется не что иное, как новая форма энергии, что новости шли теперь не дни и недели, а разве что несколько минут и что нужно гораздо больше бояться произвола женщин, чем монархов. Когда вечером они развлекали праздничное общество за рождественским ужином в итальянском ресторане вдохновенными ариями Пуччини, у Вольфганга было такое чувство, будто за один этот день у него в мозгу разобрали целый дом и из тех же камней сложили новый, совершенно по-другому.

— Вот видишь, Петр, друг мой. Еще мой старый добрый — добрейший! покойный отец говаривал, что не бывает глупых вопросов, — и он в ожидании встал перед Петром. — Так скажи мне, Петр, любезный друг, как могло бы сделаться такое, чтобы человек путешествовал по времени?

— Путешествовал во времени? Ерунда, это люди не могут.

— Разумеется, могут, Петр, это должно получаться, я знаю, что так бывает, а ты объясни мне как!

— Трудный ты тип, пшиячель! — вздохнул Петр. — Точно не знаю, как получается. Что-то такое с Эйнштейном, надо лететь в космосе, быстро, вокруг Земли. Але это все ерунда, — скрипач махнул рукой, закрывая тему, — читал про русского астронавта, два года на космической станции, а время сдвинулось на полсекунды или в этом роде.

Бесполезно. Каждый ответ, который выдавал Петр, рождал только множество новых вопросов.

— Значит, один лишь Господь Бог может, — он обращался скорее к самому себе, чем к Петру, — поместить нас в любое время, в котором мы нужны больше всего.

— Бог может все, Ему не нужно машину времени.

— Машину времени? — Вольфганг насторожился. — Что это такое? Как она устроена?

— Ерунда, это только в кино. Нельзя построить, не выйдет.

— А почему?

— Ну, я музыкант, я не техник!

— Ха, ведь правда! Musikus! И день еще не кончился. Так что, поведай мне скорее, как музыка попадает в серебряные диски и как она оттуда выходит.

Петр скорчил физиономию, ухмыльнулся:

— Выиграл, пшиячель. Теперь хочу много пить, и знаю, куда пойдем!

Recordare

Inter oves locum praesta,

Et ab haedis me sequestra,

Statuens in parte dextra.[21]

Клуб Blue Notes