Бездна. Книга 3 - Болеслав Михайлович Маркевич

– «Gouvernement sérieux» – это должно значить, надо думать, конституционное правительство?

– Само собою, как во всем образованном мире.

– Так! Ну a в былую пору, когда за самое слово «конституция» можно было в Сибирь попасть, как высоко стояла наша валюта и находили ли мы деньги за границей?

– Послушай однако, mon cher, – и собеседник его пожал плечами, – нельзя так аргументировать. Не желаешь же ты в самом деле вернуться к николаевским временам, да если б это кому-либо серьезно и вздумалось, разве это возможно было бы сделать?

– Времена дикого абсолютизма отошли, к счастию, безвозвратно в вечность, – отпустил в виде сентенции губернатор и высокомерно приподнял углы губ.

– Мы, следовательно, – спросил Борис Васиьевич, как бы вовсе не слыхав его возражения, – мы, следовательно, теперь, испугавшись, что нам Ротшильд денег не даст, поспешим завести у себя «gouvernement sérieux»?

– Никто не думает ничего пока «заводить», – возразил своим все также мягким голосом, но как бы с легким оттенком нетерпения Алексей Сергеевич, – мы говорим здесь между собою, как люди, равно заинтересованные в одном всем нам общем… патриотическом, можно сказать, деле. Истины скрывать от себя нечего. Царствование приходит к концу, и конец этот, к несчастию, далеко не осуществляет тех радужных надежд, на которые давало нам всем право его блестящее начало. Обещаний этих оно не сдержало; начав за здравие, как говорит пословица, оно сводит за упокой. Оно оставило в стороне, откинуло, пренебрегло ту историческую логику, которая требует под страхом гибели, чтобы, принявшись за перестройку государственного здания, утверждался в нем камень за камнем до самого его clef de voûtre8, так как иначе возведенный свод обрушится и подавит все, что под ним находится… Мы именно теперь в этом положении. Совершенные у нас реформы не вытекали строго, последовательно одна из другой, не соображались в органически существующей между ними связи. Они, как бы вполне случайно, точно выскакивали из портфеля того или другого министра и, пройдя для проформы сквозь дырявое сито нашего старья в Государственном совете, насаждались на русскую почву без всякого участия, без всякого права контроля над ними со стороны живых общественных элементов страны. Из этого в результате вырос на деле невообразимый ералаш. Те же министры вслед за тем обрезывали, коверкали, калечили их, иногда до неузнаваемости, всякими произвольными толкованиями и циркулярами, заставляли их служить целям, совершенно противоположным идее, положенной в их основание… Так оно или нет?

Троекуров утвердительно кивнул.

– Оставить идти дальше дела так, как они идут, нельзя, ты согласен?

– Согласен.

– Само правительство сделать это не в состоянии?

– Ты находишь?

– Ты, кажется, сам, как и всякий несколько толковый человек в России, должен это видеть. Инициатива у власти замерла окончательно. Различные представители ее идут врознь и в помеху друг другу, общей программы не существует. Колебание, недоверие к себе, резкий разлад между вчерашним и сегодняшним сказывается в каждой принимаемой новой мере, в каждом распоряжении. Недовольство страны растет ежедневно все сильнее… Нечего нам делать себе иллюзий, милый друг: пистолет Соловьева зарядило это всеобщее недовольство России своим беспомощным, сводящим себя на нет правительством. Наши нигилисты не что иное, как перелившаяся чрез край пена общественного раздражения. Комическим сиденьем дворников у ворот, ниже временными генерал-губернаторствами, с полномочиями, которыми один воспользуется, пожалуй, так, что заставит бежать из-под своего начала самых мирных и благорасположенных граждан, a другой и вовсе не сочтет нужным воспользоваться, – такими мерами делу успокоения общества не поможешь, a возбудишь разве только новый смех, новое глумление над собою.

– Правда, – коротко выговорил Троекуров.

Алекеей Сергеевич, полулежавший до сей минуты на диване, приподнялся, кинул недокуренную свою сигару в красивую майоликовую вазу-пепельницу, стоявшую на соседнем столе, и заговорил с возрастающим оживлением, видимо ободренный утвердительным откликом старого товарища:

– Ты сказал «правда», и я не сомневался ни единой минуты, что с основными посылками моими ты непременно согласишься. Позволь же мне теперь вывести из них заключение в трех словах?

– Говори, я слушаю.

– Положение вещей в России долее терпимо быть не может. Настоящая форма правительства оказывается неспособною изменить его к лучшему. Ergo9…

– Созовем парламент? – договорил за него Борис Васильевич.

По лицу его собеседника пробежала как бы тень.

– Слово это тебе не нравится, но я и не имел его в виду… До европейского полного парламентаризма нам еще далеко, и ты, надеюсь, не считаешь меня способным увлекаться с этой стороны юношескими мечтами. Но узнать мнения самой страны о том, как спастись от бездны, к которой несомненно она идет быстрыми шагами, это я считаю неизбежным, неотвратимым, – произнес с особым веским ударением Колонтай, – и чем скорее будут иметь мужество прибегнуть к этому, тем будет лучше!

Не отрываясь ухом и глазами, с напряженным вниманием прислушивался к этим словам генерал Бахратидов. Он видимо поучался и наматывал себе, как говорится, на ус суть этой проповеди, о предмете которой в мозгу его, очевидно, состояли до сих пор весьма еще смутные понятия. Пров Ефремович в свою очередь, сложив руки на животе и опустив глаза, выводил в своей смекалке из этих слов свои особые, личные заключения, о чем можно было судить по некоторым признакам улыбки, пробегавшей инде и тут же пропадавшей под его подстриженными усами. Глазки зоркого губернатора так и бегали с выражением торжествующего сочувствия к силе аргументации красноречивого дяди.

– À vous la parole10, – обратился тот к Троекурову полушутливо, – признаешь ли ты вывод мой логическим?

– Совершенно, – медленно выговорил Борие Васильевич; он был несколько бледнее обыкновенного, и глаза его усиленно моргали, – вы ни до чего иного в Петербурге додуматься и не могли.

Глаза всех в каком-то словно тревожном ожидании поднялись на него.

Он продолжал, видимо насилуя себя на разговор, мотив которого глубоко, болезненно волновал его внутренно:

– Вы в Петербурге фатально, роковым образом приведены к таким выводам. Колесница ваша несется к «бездне», как ты выражаешься, и вы не находите другого средства, как посадить всадников со шпорами на коней ваших, чтобы те как-нибудь сами собою, животным своим чутьем, не свернули на безопасную дорогу. Реформы царствования, по-твоему, недостаточно соображены были в общей их совокупности и взаимнодействии их друг на друга. Этого вы не могли не заметить, это отзывается слишком осязательно, грубо, слишком, наконец, ежедневно в каждом из отправлений вашей правительственной машины, чтобы вас это, наконец, не заставило задуматься. Но пришло ли в голову хоть одному из вас остановиться серьезно на той мысли, что все реформы эти,